Он вдруг начал усиленно просить о том, что отвергал раньше, — именно, о помощи, какую мог бы оказать ему Ушаков со своей героической эскадрой при осаде Мальты; он ссылался при этом, конечно, и на то, как будет приятно это великому магистру Мальты, повелителю доблестного русского адмирала.
Ушаков, разумеется, согласился помочь в этом Нельсону и начал готовиться к новому походу, но тут как раз получил приказание Павла возвратиться на родину вместе со своей эскадрой. Войска Суворова в это время покинули уже Австрию. Порвав с Австрией, Павел, таким образом, рвал и с Англией, так что Трубридж, как и Фрейлих, принесли все-таки большую пользу России.
Несмотря на всю свою умственную косность, Павел все же понял благодаря им и им подобным, что укрепиться на Средиземном море ему не дадут если не французы, то англичане и австрийцы и что все подвиги его матросов и солдат, сто адмиралов и генералов не в состоянии будут уравновесить удобство сообщений и близость баз его соперников.
Он представил, наконец, во всей ясности картину будущих затруднений даже и с Ионическими островами, которые он взял под свое покровительство, в то время как вход в Средиземное море и выход из него были в чужих руках. Поэтому он решил сделать это покровительство только номинальным, а борьбу с революционной Францией прекратить, поскольку она в руках первого консула Наполеона Бонапарта становилась уже на обычный монархический путь.
Творцу же государственной жизни ионийцев оставалось только проститься с теми, кого он освободил от чуждой власти и для которых составлял конституцию, писал текст присяги.
Это прощание вылилось в очень одушевленные и трогательные манифестации со стороны граждан «Республики семи островов».
Остров Итака поднес ему золотую медаль с изображением своего легендарного героя Одиссея, воспетого Гомером в его поэмах; остров Занте — серебряный щит и золотую шпагу; остров Кефалония — золотую медаль с портретом своего освободителя; наконец, Корфу — золотую с бриллиантовым эфесом шпагу, на которой красовалась надпись: «Корфу — освободителю своему Ушакову…»
Не добавили слово «адмиралу», но этого не было нужно, так как в те времена имя Ушакова было одним из самых громких в мире.
В 1802 году, то есть уже при Александре I, Ушаков был переведен на высшую командную должность в Балтийский флот, а через пять лет вышел в отставку по расстроенному здоровью.
Умер он в 1817 году, и последние годы жизни его были проведены, таким образом, вне службы родине, но навсегда остался в истории России и русского флота адмирал, не знавший поражений на море, как и на суше, строгий к подчиненным, но еще более строгий к самому себе, первый в бою, как первый и в мирном строительстве, вполне доверявший своим матросам и пользовавшийся их неизменным доверием, сделавший юный Черноморский флот полным господином Черного моря и прославивший русский флаг в чужих морях.
Немалой заслугой Ушакова является и то, что он воспитал достойного преемника себе в лице долгое время служившего под его начальством и применявшего впоследствии его приемы в войне и мире Дмитрия Николаевича Сенявина.
Крым, Алушта, 1940 г.
АДМИРАЛ Д. Н. СЕНЯВИН
Исторический очерк
I
Дмитрий Николаевич Сенявин, уроженец Калужской губернии, происходил из морской семьи: моряки Сенявины были еще во флоте Петра Великого, так что фамилия эта не переводилась в русском флоте со времени его основания. Отец адмирала Сенявина был морским офицером; двоюродный брат отца, Алексей Сенявин, был адмиралом, и при его помощи десятилетний Митя в 1773 году был определен в Морской корпус — весьма жуткое учебное заведение, как это видно из воспоминаний его бывших питомцев.
Очень живописно рассказывает о себе сам Сенявин.
«Батюшка отвез меня в корпус, прямо к майору Г-ву; они скоро познакомились и скоро подгуляли. Тогда было время такое, без хмельного ничего не делалось. Распрощавшись меж собою, батюшка сел в сани, я поцеловал его руку; он перекрестил меня и, сказав: «Прости, Митюха, спущен корабль на воду, отдан богу на руки, — пошел!» — вмиг с глаз скрылся».
Единственным педагогическим приемом в корпусе было жестокое сечение розгами, и маленький Митя скоро испытал на себе, что такое математика и навигация и прочие морские науки: чуть ли не ежедневно его секли.
Немудрено было возненавидеть корпус. Экзекуции кадет Сенявин научился переносить стоически, но в науках решил не двигаться ни на шаг, чтобы быть поскорее исключенным из корпуса.