— А что это? — Я выглядел, очевидно, очень наивным, но мне и в самом деле было интересно, как работает мировое правительство.
Человек в майке еще раз выдержал паузу, чтобы я окончательно мог проникнуться ответственностью момента.
— Мировое правительство, это не ложа какая-нибудь занюханная, не совет директоров сверхкорпорации. Это очень подвижная, из тысяч людей состоящая система, в которую входят и финансисты, и умники университетские, и политики, и народные вожди, и продвинутые журналисты, и философы и так далее.
Я считал себя довольно «продвинутым» журналистом, но никогда не ощущал, что чем-то правлю.
Сосед продолжал:
— Суть в том, что эти люди и в самом деле управляют миром, но иногда даже не знают об этом, о своем участии в команде. Не знают, что в какой-то момент вошли в нее, и не замечают, что выпали. Они все вместе формируют мировой курс развития, но никому не гарантировано постоянное место в этой команде, тем более, место координатора. А она, эта команда рассыпана по всему миру, там и корейский банкир, и Йельский профессор, и немецкий промышленник, и миланский кутюрье, и Егор Гайдар в какой-то момент. Они могут друг друга никогда и не увидеть, и даже не знать о существовании друг друга. Пульсирующая, огромная интеллектуально-духовная плазма. И выпавшие из команды еще долго надувают щеки, являясь всего лишь скорлупой бывшего члена мировой элиты. Главное — никто из них самих ничего не знает наверняка, могут только догадываться, чуять. Всякое масонство — чушь! Оболочка. Ширма.
— Да? — спросил я, чувствуя что-то вроде вызова. Как это, простите, чушь?! Нас столько этим пугали и развлекали, а какой-то мужик в трениках отменяет все масонство одним махом!
Он вздохнул:
— Масонство — это ритуал, это объявленное, закрепленное членство и так далее. Такая же чушь, как ротари-клубы, Римские клубы, союзы там всякие. Жискар д Эстен поругался со своими масонами, потому что отказался ехать в их ложу, чтобы приниматься в члены: я президент, и хочу, чтобы во дворце. Анекдот!
— А-а, — сказал я, потому что в этом месте подразумевалась моя реплика.
— Вся суть в том, что никто как бы не принимает глобальных решений. Глобальные шаги складываются из тысяч мелких шажков, которые иногда могут делаться как бы и в сторону от смутно ощущаемой основной линии. Но в результате потом все суммируется, в одном глобальном действии. Центр везде и нигде.
Он чему-то криво усмехнулся и быстро добавил.
— И власть эта — действующая, а не воображаемая сила.
Я понимающе закивал.
— И вы решили, что в случае с Ипполитом Игнатьевичем мы имеем дело с частным случае проявления этой самой… силы?
Выходило здорово: Ипполит Игнатьевич — член мирового правительства.
Человек в трениках навел на меня световую струю своего фонарика, и несколько секунд молчал — что за следовательские манеры? Потом выключил свет и сказал тихо:
— Да.
Уровень опьянения во мне понижался, и я начинал рассматривать картину обнажаемую отливом. Дяденька был, конечно, интересный, но с несомненными тараканами в голове. Остается только понять, почему у него здесь такие коньячные привилегии. И что бы это могло значить для меня.
Хозяин камеры вдруг заговорил снова, и с какой-то новой энергией:
— Когда я увидел твою генеральскую визитку — очень разволновался. Смотрю, к этому очень-очень непростому делу с наездом на старушку протягивает руку такое наше ведомство. Значит, есть какие-то шансы. Столкновение двух сил. Когда рубят лес, у некоторых щепок есть шанс улететь подальше и спрятаться в траве.
Совсем он меня замучил своим образным мышлением. Но я решил терпеть до какого-нибудь конца.
— Оказывается, ты всего лишь одноклассник.
— По институту. Один поток. Я даже не знал, что у него такая длинная фамилия. Петя и Петя, а фамилия Плахов. — Зачем-то повторил я уже изложенные объяснения.
— Жаль.
— Вы же только что сказали, что это хорошо, что у меня эта визитка.
Он кашлянул, кажется, у него такой смех.
— Для тебя хорошо. Иначе бы тебя по-другому распрашивали. Не вонючими бомжами прессовали, а как следует.
Понятно.
— Но если это такая, м-м, пытка, то зачем меня вывели подышать?
Он опять кашлянул.
— Через два часа человек перестает ощущать запах так остро. Вообще не замечает. Ему надо дать продышаться, и тогда для него главный кошмар — возвращение в душегубку.
— А тут еще коньячок, язык и развязался? — усмехнулся я.
Он сел на койке.
— Только ничего интересного ты мне не рассказал. Я даже не знаю, может быть, ты меня переиграл. Молотишь тут под какого-то идиота. Хотя, мне, по правде, все равно. А дело, между прочим, серьезное. Не мое только личное, хотя и мое тоже, так уж получилось, но и глобальное. Что-то такое начинается. Понятно?