— Где Рита?
— Артем уже ее нашел, не беспокойся. Ты указала им правильное направление, — мужчина глянул на меня через плечо, а потом снова отвернулся.
— Зачем ты сделал это?
— Сделал что?
Я усмехнулась. Какая правильная постановка вопроса. Он действительно сделал столько всего, что уже, и запутаться можно, о чем идет речь.
— Я ненавижу тебя всей душой, папа. Так сильно, что ты даже представить себе не можешь.
— А знаешь почему? — Гордеев обернулся ко мне с улыбкой, пряча руки в карманах пальто, — Потому что ты выбрала другие приоритеты в жизни. Если бы изначально ты выбрала мою сторону, может до такого бы и не дошло, — он кивнул на пистолет в моих руках.
Я сжала его посильнее, дулом следя за всеми его передвижениями по крыше.
— Как я могла занять твою сторону, если ты постоянно меня обманывал? Ты врал мне, ты все это время обманывал мои чувства к тебе. Когда ты появился, вернее, свалился как снег на голову, ты даже и представить себе не мог, как я была счастлива. Я была готова простить тебе годы твоего отсутствия, весь твой бизнес, который ты ведешь, всю эту грязь, только ради того, чтобы у меня был отец. А ты меня обманывал, каждый раз.
— Все мы не без греха, но это лишь ради того, чтобы раскрыть тебе глаза на того, кто был с тобой рядом. Исаев чудовище, но ты слепо шла за ним, заглядывала ему в рот, боготворила его. Он обычный стервятник, который разорвет любого, кто встанет у него на пути. Даже тебя.
— Странно, но мне он говорил тоже самое про тебя.
— Потому что мы из одного теста, дорогая.
— Неправда.
— Правда. Только дай ему шанс, и он разорвет тебя, потому что ты станешь неугодной, лишней, ненужной. И он не посмотрит на твою преданность. Стоит лишь тебе оступиться и все…
— Он никогда не обманывал меня.
— И лишь за это, ты готова убить своего отца? За то, что твой любовник тебя никогда не обманывал? — Гордеев рассмеялся, снова поворачиваясь к краю, услышав внизу вой сирен.
— Ты мне не отец, — я «выплюнула» эти слова с такой ненавистью, сжимая пистолет при этом, что мне на секунду показалось, что у меня хрустнули пальцы, — Ты просто ублюдок, который разрушил мою жизнь, жизнь моей семьи, моих близких.
И снова перед глазами картинки, только теперь кладбище, могильная плита Гриши, бабушки. И место для третьей.
Я не выдержала и позволила слезам взять меня в плен.
— Подумай хорошо, не пожалеешь ли ты?
Он стоял напротив меня, метров через 10, пока я целилась ему прямо в грудь. Чтобы наверняка.
— Ты своими поступками сделал меня такой черствой, что мне кажется, кроме презрения, я ничего не почувствую. У меня просто нет выхода, — я усмехнулась, удобнее расставляя ноги в стойке, — Либо ты, либо тебя, все просто.
— Выход есть всегда, просто ты не там его ищешь. Подумай, что мы еще можем все переиграть, начать все сначала.
— Мы не можем каждый раз, когда тебе хочется, начинать сначала. Я слишком люблю Артема, чтобы дать тебе еще один шанс…
Противоположный выход на крышу, как раз напротив меня открылся громким хлопком и наружу вылез Жломский, трясущимися руками сжимая пистолет.
— Опусти оружие, иначе я вышибу тебе мозги, малолетняя дрянь.
— А вот и наш жалкий адвокатишка пожаловал. Посмотри папа, как перед хозяином выслуживается его верный пес. Трусливое ничтожество, которое сбежало сразу, как только почувствовал, что все пошло не по плану. Следил и вынюхивал, а потом бежал и докладывал, позорная крыса…
— Потому что ты мешала мне, — неожиданно заорал Жломский и выстрелил, сам напугавшись, — Ты всем мешала. Ты запудрила всем мозги, дура…
— Отдай мне пистолет, Виталик, — попросил Гордеев, пытаясь подойти к нему ближе, — Ты, кажется, не принимал сегодня таблетки?
— Николай Иванович, все будет хорошо, я вам обещаю, я не позволю никому вас обидеть, Николай Иванович, — Жломский вытер выступивший на лбу пот свободной рукой, не сводя с меня глаз.
— Так ты все-таки больной, а я знала, ну вернее догадывалась и попала в точку. Ты псих, не зря Зимин на тебя гнал.
— Виталик, отдай пистолет, — снова повторил Гордеев, наконец, сжимая его руку своей, — Вера не провоцируй его. Он сейчас не в себе.
Мне уже было все равно.
Мысленно вспомнила все советы Витьки, когда он учил меня стрелять.
«Целься на вдохе — стреляй на выдохе».
Я сняла пистолет с предохранителя, вдыхая побольше воздуха… Когда за спиной скрипнула дверь, я нажала на курок.
Жломский завизжал, как последняя баба, с широко распахнутыми глазами наблюдая, как Гордеев оседает на холодную крышу, а потом начал стрелять, не особо заботясь, куда попадет.
Я смотрела отцу в глаза, пока под ним не начала расползаться лужа, чувствуя, как начинает накрапывать дождь.
Все-таки осень.
Внутренности обожгло огнем, и я прикрыла живот ладонью, которая тут же стала влажная. Разорвала контакт с отцом, наблюдая, как рядом с ним, уже на коленях, хватаясь за его руку, корчится Жломский, упавший от встречного выстрела на колени.
Не видела, кто стал моим Ангелом-Хранителем, но он явно мне помог.
Мое красиво пальто, цвета верблюжьей шерсти стало грязным. Оно намокло, дождь, и кровь неприятными пятнами пачкали его…
А потом у меня закружилась голова. Мне стало так больно и тяжело стоять, что пришлось опуститься на землю.
Витька, вытирая намокшее от дождя лицо, опустился рядом со мной, подтаскивая к себе.
— Все? — спросила я, выпуская из рук пистолет и нащупывая в кармане голубку.
— Еще нет, Рыжая, еще нет…
Дождь так упрямо лил, что мне стало холодно. А потом вспомнила сон, про рыжую кошку на руках хозяина, которая ушла, когда начался дождь.
Помните?
Значило ли это, что я уходила сейчас?
Не знаю, но я уже с трудом воспринимала происходящее, то ли забываясь, то ли заходясь в панике. Но отчетливо помню, как пришел Артем. Он оттолкнул от меня Ковалева, хватая меня за намокшее пальто, за плечи и прижимая к себе.
И вроде бы паника вокруг, люди какие-то, которых я уже не узнавала или мне не хотелось узнавать. Усталость страшная. Мне даже разговаривать не хотелось, хотя я видела, как Артем, что-то упрямо продолжает мне говорить.
А мне так больно, когда он меня трясет, открываю рот, чтобы попросить его перестать — и не могу.
Поднимаю глаза на небо, все такое темное, мрачное, нет бы, радуга выглянула…
— Рита? — выдавливаю я, сжимая ослабевшими пальцами его широкую, горячую ладонь. Сейчас отчетливо различаю, какой он все-таки большой, нависает надо мной, сильный, все время пытался меня защитить, уберечь. Как сейчас я его.
— Она дома.
— Хорошо, — я протягиваю ему голубку. Она уже не такая красивая, больше не белая, кроваво-красная, поднимаю ее выше уровня своего лица, а сама смотрю на Артема, в его глаза, как будто прямо в душу.
Знаю, что Гордеев не единственный, кто хотел бы сдвинуть Исаева с его «трона», но, во всяком случае, сейчас он может взять небольшую передышку, которую я ему обеспечила.
Убив отца, я ничего не почувствовала, даже обещанного презрения. Ну, если только облегчение.
Я выдохнула, чувствуя, как Артем сжимает мою руку, вместе с голубкой, клянется, что все будет хорошо. И я верю ему, хотя мне уже все равно.
Когда ты делаешь то, к чему так долго готовишься, не физически — морально, то потом становится так легко. Невыносимо.
И мне даже хочется улыбнуться. Не могу.
Потому что проклятый дождь… Даже глаза не могу открыть, поэтому закрою их, что я там не видела в конце концов.
Любить можно и с закрытыми глазами, как это привыкла делать я. И мне абсолютно неважно, кем он был, кто он есть и чем сейчас занимается — Артем слишком сильно во мне и я была готова на что угодно, лишь бы помочь ему или даже спасти.
Страшно ли было умирать?
Страшно. Когда есть что терять.
Так мне Витька говорил.
Эпилог
26 июня 1996 год
На кладбище было тихо.