Глава Десятая
Когда её пальцы стали когтями, спина — гибкой, а кожа покрылась чешуёй, Вика только выдохнула с облегчением. На этот раз все прошло не так болезненно и… противно. Она свернулась кольцом на полу: прошлая ночь без сна давала о себе знать – тут хоть какой буквою “зю” завернись, а сон все равно сморит. Только б не пришел никто в ее прибежище! Крылышки были небольшие, при желании разворачивались в туго натянутое, как на барабане, полотно. И толку с них? Махать махали, а брюхо даже на сантиметр от пола оторвать были неспособны. “Викуха-жируха” – вспомнила Вика школьные дразнилки и грустно усмехнулась про себя.
Оливка сидела у нее на спине ближе к хвосту.
И хорошо ведь, что курица, а то где бы они сейчас креветки брали, печеньица собачьи, а тем более корм класса “холистик”? А тут и Оливка присмирела, как поглядела Вика на питомицу: ходит себе по двору, зернышки выискивает, да червяков ковыряет. Простор, свежий воздух, Буря не обижает, чует видать, дальнего сородича, попавшего впросак, сопереживает!
В нетопленой бане было неуютно, мрачно и сыро. Самое-то для логова болотного чудища!
Вика прикрыла глаза: нижнее веко затянуло полупрозрачной пленкой, оставляя пространство вокруг вполне себе видимым. Вика закрыла глаза опять, на этот раз пелена, как и положено, погрузила ее в темноту. Перед глазами вереницей пронеслись Лебёдка и Надька, Оливка-собачка и Оливка-курица, Наташа и Марьяша, Деян и Рома… Все смешалось в один дурацкий калейдоскоп, закрутилось и, наконец, растаяло, уступив место сну.
Проснулась Вика-Виверна от того, что кто-то деловито гремел тазиком, шумел водой. И в бане будто даже потеплело, запахло старыми травами и чем-то... солёным. Если Лебёдка в баню поперся, то почему он спокойно обошел ее распластавшееся тело? Тряхнула змеевидной головой Вика, поворачивая длинную шею, чтобы разглядеть ночного чистюлю. И он обнаружился незамедлительно.
Сидящий на нижней полке абсолютно голый дед был лыс и розовощёк. Он зевнул, глядя на Вику, и совсем не испугался.
– Ух ты. Проснулась? Виверна, как она есть. А я, значит, Семён. Был банщиком, а стал банником. За дело, между прочим. Любил, знаешь ли, подглядывать за бабами в банное оконце, а теперь вот на службе.
Он почесал пузо.
– Ночью кто моется — того пугай. Работа. Не то, чтоб по душе, но всё при деле, не самом поганом, замечу.
Вика моргнула. Она не умела говорить в этом обличье, но банник будто слышал мысли.
– Ага, я понимаю, чего ты хочешь. Домой, да? Так вот — не выйдет просто так. Тут путей мало, а цена у каждого ого-го. Но…
Он потянулся, опять зевнул.
– Какая цена? Что делать нужно? – с мольбой в мыслях произнесла Вика.
– Мне сие не ведомо. Но знаю, кому может быть известно. Есть место, если по тени идти. За околицей. Где в полночь приносят кое-кому – не святому. А другому. Старому. Ему жертвы, ему шёпот. Вот там, если повезёт, может, приоткроется то, что спрятано. Но осторожно. Он не любит чужих. Особенно – нелюдей.
“– Куда за околицей? Околица – понятие растяжимое! Кому идти? Почему шептать?” – ничего не поняла из этого путаного объяснения Вика.
Семён махнул рукой:
– Еще раз для тех, кто в толстой коже, говорю подробно. Выходишь в полночь за околицу и шагаешь в самое темное место, туда, куда ни отблеск луны, ни огня не падает, туды ножку и втыкаешь. И идешь, пока не найдешь старое капище, ты его сразу приметишь. Там положи кусок сырого мяса. И прошепчи свой вопрос. Только есть тут одна закавыка. Он только с людьми разговаривает, поэтому вопрос свой вслух нужно произнести, так сказать, ртом.
“ – Ну спасибо, помог, так помог. В полночь я уже не в кондиции буду ртом разговаривать!” – расстроилась Вика.
– Ну, как говорится, – чуть надулся дед, – чем смог, тем помог. Не можешь потерпеть чуток до превращения, ради дела важного, я не виноватый. А теперь давай-ка, спи, не подглядывай. Мне еще домыться надобно. Хотя, можешь и подглядеть!
Он подмигнул Вике и соскочил с полка, вытягивая руки в разные стороны, отчего на уровне Викиной морды нарисовалась уж очень нелицеприятная картина.
“Фу” – отвернулась она, загнув шею в причудливую петлю.
– Что “фу”, что “фу”? Что естесственно, то не безобразно! – горделиво тряхнул своим естественным безобразием дед.
“Я спать” – дважды закрыла глаза Вика. А затем захлопнула сверху еще и третье бронированное веко.
На рассвете тонкая, звонкая, настоящая Вика поднялась с сырого пола, сделала пару асан из хатха-йоги, чтобы привести тело и голову в тонус и вышла из бани, готовая сворачивать горы ради того, чтобы вернуться домой.
Утро было зябким, но обещало солнечный майский денек. Из избы доносился Лебёдкин храп. Вика старательно погромыхала всем, что попало во дворе под руку, чтобы он долго не разлёживался: ведь так и завтрака не дождешься.