Расстроился знахарь, что не положит конец этому позору, как вдруг услышал странные звуки.
Отвел ветки, что мешали обзору и обомлел, увидев в свете полной луны картину, будто маслом писаную.
***
Вика, тем временем, подхватив Оливку подмышку да длиннючий подол сарафана скомкав в ладони, припустила куда подальше. Да только вот как туда уйти она понимала, а как назад вернуться не очень.
Оливку ему подавай! Пню этому старому! Вот ещё чего не хватало! Сжечь его мало!
Вокруг деревья мрачные полувыгоревшие, корявые ветки к лицу тянут… Ветер в ушах свистит, и как будто вой волчий ей мерещится. И тот тут, то там серый бок пушистый мелькает. А иногда и глаза зеленым в чаще поблескивают, луну отражают.
Страшно, мурашки размером с лошадь по телу скачут! Оливка только храбрости придает, Вика же за неё вроде как в ответе, поэтому страху старается не поддаваться.
Бежала она так, не чувствуя, ни ног под собой, ни времени. Ночь совсем сгустилась.
Выскочила она на пол и с разбегу во что-то твердое и теплое уперлась, да чуть не свалилась. Благо, подхватили ее сильные и горячие руки.
Она проморгалась, стряхивая с себя наваждение. И, правда, в потемках налетела на мужчину, высокого, плечистого в тонкой кольчуге, которая щёку неприятно царапнула. Удержал он ее, на ноги поставил и в глаза посмотрел.
Только вот Вика взглянула в это лицо и дар речи потеряла. Те же синие глаза, точеный профиль, мужественный подбородок, уверенность даже во взгляде. Разве что только борода небольшая присутствует, но и она его не портит. Его нельзя испортить ничем.
– Рома? – выдохнула Вика, унимая дрожь во всем теле. – И ты здесь?
– Я Любомир, княжий сын, – пояснил он. – А ты что за девица такая, что по ночам по урочищу бегает?