К тому же сила Трапезунда заключалась не столько в нем самом, сколько в его слове. К сожалению, критянин слишком хорошо писал. Если бы он погиб в Константинополе от яда или от кинжала наемного убийцы, его мученическая смерть только подогрела бы интерес к порочной идее исторического компромисса.
Зная Виссариона, Н. решил сразу пресечь всякие разговоры на эту тему.
— Ваше высокопреосвященство, зачем нам делать из Трапезунда мученика? Мы его и так сможем остановить.
— Что предлагаешь конкретно?
— Прежде всего надо воспрепятствовать его встрече с султаном. Думаю, султан и так едва ли его примет. Однако шанс есть. Мухаммед наверняка наслышан о Трапезунде. Лучше не рисковать.
— Предлагаешь задействовать наши контакты?
— Почему бы и нет, ваше высокопреосвященство? Контакты для того и существуют, чтобы их использовать.
А контакты в оккупированной турками Византии у Виссариона оставались. И неплохие.
— К тому же здесь много усилий не потребуется. Достаточно двум-трем влиятельным людям при дворе передать копии давнишних, двадцатилетней давности работ Трапезунда, в которых он призывал к беспощадной борьбе с Турцией. Султан не любит перевертышей.
— Сделаешь?
— Если вы мне даете добро — конечно.
— Даю. А когда Георгий вернется, придется разобраться с ним основательно. Дальше терпеть такое самоуправство нельзя.
Н. проглотил вздох. Он отдавал себе отчет в том, что с куда большим удовольствием Виссарион разобрался бы с Павлом II. Однако даже с доверенным учеником, даже один на один в своем собственном доме кардинал никогда не позволил бы себе сказать такое. Механизмы самосохранения у него сбоев не давали.
Н. не составило труда через людей Виссариона распространить несколько бумажек, из которых недвусмысленно вытекало, что Трапезунд приехал в Константинополь в качестве папского лазутчика. С поручением не договариваться о мире, а прощупать крепость султанского государства, посмотреть, можно ли опереться на греческую оппозицию.
В итоге, пробыв в Константинополе больше полугода, так и не повидав Мухаммеда и не выполнив ни одной из стоявших перед ним задач, 18 марта 1466 года Трапезунд отплыл обратно. Причем критянин отнюдь не признал собственное поражение и не собирался отказываться от попыток обратить султана в христианство. В этой связи Н. в очередной раз убедился, что испытывает к этому человеку, столь квадратно неуживчивому и столь непохожему на Виссариона, определенное уважение и даже симпатию.
В финальном акте драмы добивания Трапезунда Н. не участвовал. Она проходила без него, он находился в Москве. В совершенно иных краях. Как ему рассказали, несмотря на все происки по-прежнему находившегося в полуопале Виссариона, папа, скорее всего, ограничился бы тем, что слегка пожурил своего бывшего учителя. Однако тот подставился сам и по-крупному.
Возвращаясь морем из Константинополя на Корфу, Трапезунд, в силу своей давнишней привычки излагать мысли на бумаге, сочинил очередной трактат — «О вечной славе правителя и его всемирной империи», снова обращенный к Мухаммеду II. В этом сочинении, так возмутившем Виссариона, Трапезунд излагал те же самые мысли, что и в своем первом трактате 1453 года, только теперь уже без намеков, открыто.
Он утверждал, что Мухаммед II призван Богом властвовать над всем миром. Он снова пророчествовал о неминуемом покорении Мухаммедом Рима. И на одном дыхании, ссылаясь на священные книги как христиан, так и мусульман — кстати, похоже, критянин неплохо изучил источники в Константинополе, — Трапезунд предупреждал Мухаммеда, что вскоре после покорения Рима его царство распадется. По существу, все сочинение Трапезунда сводилось к одной мысли: Господь допустит существование одного всеобщего королевства, одной церкви и одной веры. Если Вы воспользуетесь этой возможностью и примете истинную религию, Господь даст Вашему потомству власть над всем миром на вечные времена. Если же нет, он разрушит Ваше царство, как только Вы его установите.
Строго говоря, в этом трактате, адресованном Мухаммеду, Трапезунд руководствовался самыми что ни на есть патриотическими чувствами. Упрекать его в измене истинной вере никак не получалось. Но в обстановке ожесточенной борьбы не на жизнь, а на смерть между христианским миром и Османской империей подобное обращение к верховному правителю противной стороны выглядело не очень замечательно. Началось следствие.