Правду знали только двое. Но Сашка говорил только о себе, о друзьях же тоже многое «не помнил». А Юрка вину Влада в ограблении взял на себя. Вот преступление и раскрылось.
Ровно двадцать лет потом жил Влад и не помнил. Не хотел помнить.
Он закрыл глаза. Какие-то яркие звездочки замелькали перед ним в темноте...
А ведь все могло произойти иначе. Если бы не его мерзкая выходка с часами, все бы закончилось не так трагично, в тюрьму, может, никто бы и не сел. Но коль скоро он это сделал, то не Юрка и Сашка, а в первую очередь – он, Влад, должен был семь лет сидеть в зоне, с пришитым номерком з/к на черной робе, покрываясь лагерной коростой. И не было бы для него никакой академии. Никакой Америки. И никакой Византии.
Так должно было произойти по всем законам. Но Кто-то свыше распорядился иначе...
Медленно он пошел туда, на пригорок, где замерли два темных силуэта.
– Вот здесь, на этом самом месте... – Юрка засопел.
– Да. Я помню. Все помню, все, до последней мелочи. Помню даже, что те часы «Армани», когда я их снял, показывали начало второго, – сказал Влад.
И странно было видеть трех молодых мужчин на том пригорке, ночью, разговаривающих о чем-то вполголоса.
– Много ненависти я носил в себе, много лет, – тихо, но твердо сказал Юрка. – Аж задыхался в ней, в той ненависти. И себя ненавидел, что взял на себя чужую вину. И следователя ненавидел, за то, что обманул, пообещав мне за «чистосердечное признание» малый срок. И мусоров ненавидел, которые били меня в камере, выколачивая «чистосердечное признание». А больше всех, Владя, тебя...
Юрка недолго помолчал. Затем положил свою руку Владу на плечо:
– Но хорошо, что ты приехал. Хорошо, что не забыл ничего. Носил в себе вину много лет, значит, тоже страдал. И сын у тебя классный, я даже влюбился в него... Я тебя простил, простил, Владя, когда мы вместе к папе на могилу пошли... – Помолчал. – Жизнь короткая, очень короткая. С годами это лучше понимаешь. А людей близких очень мало, и чем дальше живешь, тем меньше их остается на Земле. Все мы друг другу нужны. Сегодня, видишь, тебе было плохо, ты к нам пришел. Завтра нам будет плохо, мы тебя попросим о помощи. Да, Сашок?
Сашка, плотно сомкнув губы и нахмурившись, долго не отзывался:
– Ненавидеть, любить, прощать. Да-а... Нынче сложные пошли времена: у одних есть бабло, у других полезные связи и знакомства, у третьих еще что-то. А я так себе думаю: когда-то мы росли в одном дворе и у нас ничего не было – ни денег, ни связей. Мы просто дружили... – он приподнял голову и посмотрел куда-то вдаль. Вдруг криво улыбнулся и запел:
– «Садись на змею,
Входи в колею,
В морях и пустынях...»
– Ищи любо-овь сво-ою-у! – закричал Влад, накрыв плечи друзей своими руками и едва не запрыгивая на них.
ххх
Утро отъезда. Влад сидел в кухне со своим свояком, который оказался очень радушным хозяином. Пили кофе.
Голова Влада раскалывалась нестерпимо. Сколько же они втроем выдули вчера-то? И вот утром – расплата. Ему хотелось попросить у родственника аспирин, но было как-то стыдно.
– В котором часу ты пришел? Во, даешь. Я даже не слышал, как ты дверь открыл, – свояк бросил на Влада внимательный взгляд. – Хлебни пивка, полегчает. Предлагаю один раз.
– Нет, не надо. Я же не алкоголик, чтоб опохмеляться с утра.
За окном моросил дождик. Серо, пасмурно за окном.
– Тогда терпи. Извини, что не могу тебя отвезти в аэропорт. Никак не получается. Работа. Sorry.
– It’s okay, – ответил Влад тоже по-английски.
Уже дорожное настроение потихоньку овладевает им. Постепенно отступают силуэты Киева, его холмы и кручи над Днепром, купола церквей и старые парки.
А откуда-то издалека медленно, словно призрак, надвигается, наплывает город Чикаго, с его небоскребами в Даун-таун, с грохотом, полицией, банками...
А там – Галя, уже наготовила им вкусной еды. Наверное, двадцать раз проверила по Онлайн, не изменилось ли расписание, не задерживают ли рейс.
– Спасибо тебе, что помог моим друзьям с их рок-кафе. Чуть не забыл тебе рассказать, – Влад едва не хлопнул себя по лбу, но вовремя вспомнил про головную боль. – Их двоих пригласил к себе какой-то хмырь из райсовета, долго перед ними расшаркивался, называя их по имени-отчеству. И сказал, что все в порядке – кафешку никто трогать не будет. А если паны-бизнесмены согласны, то они могут получить хорошую денежную компенсацию и землю в аренду под другое кафе. У друзей моих от такого поворота – глаза на лоб. Хабаря в лапу, конечно, они ему всунули, зато бизнес спасен. Они понять не могут, что за чудо такое случилось. Я им тоже ничего не сказал о тебе.
– Duna Lex, Sed Lex, – произнес свояк на латыни. Когда-то в МГУ он изучал латынь, чем очень гордился, и не упускал возможности этими своими знаниями блеснуть. – Закон суров, но это закон. Не стоит благодарности. Когда имеешь связи в Кабмине, то многие проблемы решаются в долю секунды. Да и дело-то чепуховое.
– Да, ты прав. Дело чепуховое...
Задумавшись, Влад посмотрел на своего родственника, сидящего в роскошном интерьере просторной кухни. Затем бросил взгляд в окно, где длинная аллея молодых деревьев вела к набережной.
Ему почему-то на миг стало грустно. Грустно, сам не знает, отчего. Оттого ли, что время уезжать. Или оттого, что жизнь слишком скоротечна, не ведает наших условных делений. Каждую минуту уходит куда-то, в таинственную Вечность, становясь то ли нашим прошлым, то ли будущим. И оно ждет нас где-то, зовет к себе, зовет...
…..........................................................................................................................................
Большой, черный чемодан, застегнутый на все молнии, лежит на полу в гостиной. К ручке чемодана привязаны две «опознавательные» ленточки.
Матвей, вытянув ноги, сидит на чемодане. Рассматривает небольшую свежую царапину на запястье правой руки, оставленную острым когтем кота на Андреевском спуске.
– Что, сын, закончилось наше паломничество? Такси будет через десять минут, – войдя в комнату, Влад набрасывает на свои плечи плащ.
Матвей, обрадовавшись, быстро поднимается. Поправляет на себе ветровку, несколько великоватую ему в плечах.
– Соскучился по маме? – спрашивает Влад.
Удивленно сводит брови: подрос сын, что ли? То ли волосы у него отрасли за эти две недели, то ли весь он немножко вытянулся?
– Да, соскучился, очень, – признается Матвей.
Но стоит, не двигаясь с места. Как будто бы чем-то расстроен, или хочет сказать что-то архиважное, и не знает, с чего начать.
– Ты что, сынок, расстраиваешься из-за того, что мы не купили тебе DSI? Что поделать, если цены на электронику в Киеве вдвое выше, чем в Чикаго. Но за то, что ты так хорошо себя вел все это время, сочинял интересные рассказы и смело ходил по пещерам Лавры, я добавлю тебе пятьдесят долларов, и дома купишь себе любой DSI, какой сам выберешь. Договорились?
Матвей согласно кивает головой.
Влад поднимает чемодан, ставит его на колесики, вытягивает из пазов длинную ручку.
– Папа, а знаешь что? – спрашивает Матвей нараспев.
– Что?
– Знаешь, о чем я подумал? Понимаешь... та модель DSI уже все равно устарела... – лицо Матвея выражает сущую муку. По всему видно, что в сердце ребенка происходит чудовищная борьба. Он гладит пальцем кровавую царапинку на своем запястье. Наконец, лицо его светлеет, расплывается в улыбке. – Лучше я сначала куплю себе маленького черного котика...
201 3 г.
(Эта повесть была написана незадолго до трагических событий в Киеве в 2013-2014 гг.)