— Я вижу, что вы решились, — констатировал Михаил, выслушав мой сбивчивый рассказ о том, как отлично я себя ощущаю, и как на ура меня приняли в конторе (хотя никто толком не мог сказать, что же во внешности Марка Слуцкого стало по-другому). — Это хорошо, потому что, начиная с сегодняшнего дня, повернуть процесс вспять будет уже невозможно, по крайней мере, нежелательно. Итак, приступим.
В руках он держал кисть, обычную тонкую кисть для рисования. Обмакнув ее в очередную жидкость из очередного стеклянного флакона, на сей раз кораллового цвета, он принялся чертить ей контуры моего будущего подбородка. Вроде бы ничего значительного, но с каждым движением линия твердела, кое-где расширялась, кое-где утолщалась. В небытие растворился второй подбородок, лет пять украшавший мою физиономию. И все за каких-то полчаса! Да за такое никаких денег не жалко.
А вот то, что он сделал с ушами… Я немного испугался, надо признать. То есть я ждал, конечно, чего-то в подобном роде, но, пожалуй, не был готов.
Все той же кистью, но уже обмакнутой в непрозрачную пузатую баночку с зеленоватой водой, мастер провел у меня за ушными раковинами.
— Ждем пять минут, — предупредил он.
И через пять минут я буквально почувствовал, как уши смещаются, вытягиваясь вверх. Я еле подавил желание схватиться за них.
Михаил успокаивающе похлопал по плечу.
— Постарайтесь расслабиться. Процедура вынужденная. Кончики ушей должны визуально находиться выше глаз, это подсознательно воспринимается окружающими, как признак ума.
Я сглотнул, усилием воли удерживая свои руки на месте и чуточку сожалея, что не могу удержать уши. Все-таки свои, родные.
— Теперь любой эльф примет меня за своего, — попытался сострить я, чтобы отвлечься от факта перемещения органов слуха, и снова подхихикнул. — А тетеньки-контролеры будут вечно видеть во мне «зайца».
— Теперь вы будете сами решать, принимать кого-то в свой круг или нет. И ездить на хорошей машине, — спокойно ответил визажист.
Я промолчал.
— Пока все, — сказал Михаил, убирая с моего лица остатки средств (язык не поворачивался назвать их косметическими). — Приходите через три недели. Постарайтесь почаще попадаться людям на глаза. Навестите родственников, потусуйтесь с коллегами. Они должны видеть вас регулярно, тогда не будет шока и лишних расспросов.
Наказы мастера я постарался тщательно выполнить, навестил маму, всех давно заброшенных бабушек, дедушек, дядь и теть и удостоился комплиментов с их стороны. Коллеги и так видели меня каждый день, тут проблем не возникло. Удивительно, но приятно, было то, что меня, точнее мою внешность, стали обсуждать наши бухгалтерши в курилке. Говорящий факт — удостоился-таки.
Каждый день хотелось позвонить Иринке, прийти, показаться на глаза. Но сдерживал себя; не стоит ее тревожить сейчас, пока не стоит. Да и показаться ей желательно в другом виде.
«Ты не мужчина моей мечты, — сказала она когда-то, на заре наших встреч. — Но ты очень добрый, это подкупает. В нашем мире мало добрых людей, а уж добрых мужчин днем с огнем не сыщешь. А еще ты меня любишь, и это… это тоже подкупает». Рассмеялась.
Я принял ее, такую, какой она была, немного взбалмошную, вечно куда-то спешащую, ласковую, умную, капризную и с тончайшим чувством вкуса и меры во всем. Я ее принял, она меня — нет. Во всяком случае, не до конца. Ей всегда хотелось большего. Лучшего. Достойнейшего. Жизнь в превосходной степени — вот, что могло ее удовлетворить. Быть может…
И однажды моя доброта и моя любовь перестали быть достаточными.
«Ты не мужчина моей мечты, — сказала она совсем недавно, на закате наших отношений. — Ты очень добрый, но мне нужна не одна доброта. Я не могу жить с человеком, который позволяет вытирать об себя ноги всем кому не лень. Даже мне. И, елки-палки, ты ужасно выглядишь, сделай с этим что-нибудь. Хотя бы ради другой женщины, которая появится тут после меня».