- Извините, Софья Павловна, впрямь счастье ваше короткое... Я пообещал:
- Обязательно еще раз прилечу!. Если удастся про кого из ваших узнать, расскажу.
До полуночи сидел я в родной хате, слушая рассказы отца и матери. Заглядывали соседи, зашли, посидели с нами дочь деда Тужика - Мария, сестра моего товарища по комсомолу Мария Афанасьевна Семенюта, мои двоюродные сестры.
Моя младшая сестра Маруся успела эвакуироваться, о ее судьбе, естественно, в семье не знали, а вот у старшей сестры, Груни, муж погиб на фронте, она осталась одна с тремя детишками, старшему из которых только-только исполнилось двенадцать.
- Как будем жить? - убивалась Груня.- Как их подыму?..
На следующий день отец и мать решили собрать родню, чтобы отпраздновать нашу встречу, отыскали у кого-то упрятанного от реквизиции боровка. Заколоть боровка никто из собравшихся не брался, попросили пристрелить его, но рука не поднялась стрелять в животное.
- Отец, позови Петра! - сказала мать.
Я не обратил внимания на ее слова, мало ли Петров на свете,- и окаменел, увидев входящего во двор соседа Петра Зуйко с австрийским штыком в руках. О, как хорошо помнил я этот штык! Пьяный Петр, распаленный кулаками, занес его надо мной, комсомольцем и селькором, четырнадцать лет назад!
Видно, и Зуйко вспомнил прошлое, сдернул фуражку:
- Николай Федорович, прости мне, старому дураку, не держи зла! Сними грех с души!
Он выпрямился, прямо взглянул на меня выцветшими, в красноватых веках глазами. Я молчал, не в силах опомниться. Зуйко истолковал мое молчание по-своему, плюхнулся на колени.
- Ради бога...
Я подхватил соседа под мышки.
- Дядя Петр! Да вы что? Какое зло? Да все забыто-перезабыто!
Зуйко слабо кивал:
- Щыро дякую! Дай тебе бог долго-долго жить!
Тут я опомнился и, чтобы покончить с возникшей неловкостью, пошутил:
- Ну, и хороши же вы, дядько! Пришли с миром, а штык прихватить не забыли! Обороняться думали?
И Петр Зуйко понял шутку, улыбнулся, подмигнул:
- Да нет! Нападать! На того вот "врага"! - и ткнул штыком в сторону кабана...
В сутках только двадцать четыре часа. Настала минута прощания. Минута, тяжелая для всех, особенно для матери.
- Береги...- начала мама, и не договорила, припала к моему плечу.
Делая круг над хутором, я видел, что отец мне машет, а мама поникла, как иссушенная зноем былинка.
...В условиях стремительного продвижения наших наземных войск чрезвычайно важное значение приобретала воздушная разведка. Командованию фронта требовалось знать, в каком направлении отходит противник, где пытается организовать оборону, подходят ли к нему резервы, откуда и какие. От нас требовали обнаруживать скопления фашистских войск и техники, своевременно сообщать о них, чтобы с наибольшим эффектом использовать штурмовую и бомбардировочную авиацию. В сентябре летчики нашей дивизии летали в основном на разведку и на сопровождение штурмовиков. Естественно, число сбитых вражеских самолетов уменьшилось. Например, 611-й ИАП сбил всего три самолета. Немного больше сбил только 821-й полк, вооруженный "спитфайрами", поскольку в разведке он не участвовал. Но беда была с этим полком! Весь боевой путь, пройденный им от Шахт до полевого аэродрома в Чапаевке,- кстати, самого лучшего, какой удалось найти в сентябре,- весь этот путь был "усеян" английскими истребителями, совершившими вынужденные посадки с оборвавшимися шатунами. В Чапаевке при первом же взлете вышли из строя еще три.
Полковник Кудряшов направил меня к майору Чалову, чтобы решить вопрос о возможности дальнейшего использования "спитфайров". В Чапаевке я совершил на двух самолетах контрольные полеты. Двигатели тянули плохо.
Возвратившись в штадив, я дал однозначное заключение: дальнейшее использование "спитфайров" без замены моторов на новые невозможно. С этим заключением согласились, 821-й был выведен из боев и направлен на перевооружение.
Впрочем, вернемся к прерванному рассказу о воздушной разведке.
7 сентября группа из четырех "яков" 611-го ИАП обнаружила на дорогах Волноваха - Чердаклы и Володарское - Мариуполь, на железнодорожных станциях Кичиксу и Кальчик и на разъезде Тавле скопления боевой техники, автомашин и живой силы врага. Вызванные по радио полки 206-й ШАД уничтожили указанные цели.
8 период с 18 по 20 сентября четыре группы "яков" того же 611-го ИАП вели непрерывную разведку механизированных войск и артиллерии противника в районах Новониколаевка, Большой Токмак, Бердянск, а штурмовики 7-го ШАК непрерывно уничтожали танки, самоходки, грузовики, пушки и минометы отходящего врага.
Особенно отличился во второй половине сентября старший лейтенант М. Ф. Батаров. Западнее Новобогдановки он обнаружил основную на данном участке фронта танковую группировку гитлеровцев и вывел на нее штурмовики. За исключительную ценность доставленных разведывательных данных и проявленное мужество Батаров был представлен к очередной боевой награде.
Слава, как известно, налагает на человека нелегкую обязанность оставаться достойным ее. Легла такая обязанность и на Батарова. До конца войны разведку в особо сложных условиях командование старалось поручать ему. И не только разведку. Случалось, едва успев приземлить самолет, Батаров получал приказ лидировать штурмовики на обнаруженные им, но тщательно замаскированные цели. И старший лейтенант снова поднимал в воздух безотказный "як".
Не помню случая, чтобы Батаров выражал недовольство чем-либо. В памяти моей этот колхозный парнишка из-под Горького, круглолицый, по-волжски окающий, остался вечно улыбающимся, не теряющим чувства юмора даже в печальных обстоятельствах. Однажды Михаила Федоровича ранило, самолет его не загорелся и не упал только чудом, но Батаров доложил о случившемся с обычной улыбкой до ушей и весьма своеобразно:
- Собаки фрицы! Только вчера кожанку получил, даже ее не пощадили!
Медлительный, ходивший вразвалочку, словно ему доставляло огромное удовольствие твердо ставить на землю ноги, любитель плотно поесть ("В детстве-то разве досыта ели?" - серьезно спрашивал он подтрунивающих), Батаров был исключительно спокойным человеком и хорошим воспитателем подчиненных. Юмор его, правда, не всегда был безобидным. С крестьянской наблюдательностью умел он дать плохому летчику такую меткую кличку, что тому оставалось либо избавиться от недостатка, либо просить о переводе в другой полк.
Но если сам Батаров ни на что не жаловался, эмоций бурно не выражал и даже в периоды тяжелейших боев оставался способным на мальчишеские выходки, то другим его нелегкая военная судьба причиняла немало волнений. Чтобы понять это, достаточно было хоть раз увидеть тревожный взгляд оружейницы ефрейтора Эммы Асатуровой, прикованной к исчезающему за горизонтом батаровскому истребителю.
Впрочем, прямого отношения к боевым действиям дивизии данное обстоятельство не имеет, я ограничусь лишь упоминанием о нем и подробнее скажу о перемене в служебном положении Батарова, происшедшем как раз в сентябре сорок третьего.
Утром 18 сентября на разведку в район Черниговка - Нововасильевка Приазовское вылетела группа из четырех "яков" 611-го ИАП. Вел группу лейтенант А. М. Лодвиков, недавно заменивший в должности командира 2-й эскадрильи предположительно погибшего капитана В. П. Новойдарского. Ведущим второй пары у Лодвикова летел лейтенант В. С. Королев. Полет, рассчитанный на полный радиус действия "яков", протекал благополучно, нежелательных встреч с истребителями противника четверка избежала, но над селом Воскресенка Приазовского района внезапно попала под плотный зенитный огонь. Самолет Лодвикова загорелся, перевернулся на спину, начал падать и, дымя, врезался в землю. Так доложил лейтенант В. С. Королев.
Известие о случившемся потрясло. Аркашу Лодвикова, открытого, честного, служившего в полку с первых дней формирования, сражавшегося против "мессеров" еще на "чайках", сбитого в апреле над Мысхако и спасшегося на парашюте, в полку любили так, как, может быть, не любили никого другого. Не должна же судьба столь жестоко, столь беспощадно с ним обойтись!
Надежд на возвращение Лодвикова на этот раз никто не питал: судя по рассказу лейтенанта В. С. Королева, комэск если не погиб, то тяжело ранен, а до линии фронта слишком далеко.