Томительные, показавшиеся капитану Пономарёву часами минуты – пятнадцать, двадцать ли – этой страшной, нечеловеческой тишины, всеобщей зловещей потаённости, – и вдруг ураганной мощи вихрь саданул по шалашу. Рвануло и подхватило всё, что возможно было схватить и сорвать со своих мест. Трепало и гнуло, ломало и расшвыривало. Хруст и треск, свист и рёв. Хлынуло сразу водопадами, обвально, с камнепадным громыханием и звоном. Загудела, завыла, вспениваясь, земля. Гром, представлялось, носился, как сумасшедший, по горам и небу. А молнии метались так, словно бы заплутали в тучах и мраке и, быть может, сами напуганные грохотаниями, судорожно и отчаянно искали выхода.
Что же люди, оказавшиеся, похоже, в самом чреве этой страшной, необыкновенной для капитана Пономарёва грозы? Они, напряжённые, но не удручённые, не подавленные, сидели в шалаше. Что ж, ураган так ураган, гроза так гроза, бывает и хуже, – может быть, сказали бы они друг другу, но надо ли было что-либо пояснять? И укрытие их, хотя и лёгкое, из пластов коры и вбитых в землю жердей, понизу выложенное булыжниками, оказалось на удивление капитана Пономарёва вполне надёжным, жизнестойким. Только сейчас он повнимательнее присмотрелся к его конструкции – простецкой, но донельзя разумной. Почему шалаш не сорвало, не смяло, не растрепало? Да, оказывается, под самой кровелькой его, под козырьками были проделаны, существенно уменьшая парусность всего строеньица, большие отверстия, чтобы ветер проносился через них. При первых, самых мощных, исступлённых порывах шалаш, правда, покачнулся, даже накренился, запотрескивало повсюду, однако потом ничего – устоял-таки, выровнялся. Ни дождинки не попало внутрь.
У ног трепетал костерок, около него на таганке висел котелок с уже заваренным чаем. Пообедать, наспех, успели до урагана, а теперь молча попивали горько-крепкий, но – хотя пахнущий ещё и дымом – духовитый травами чай, пошвыркивая, похрустывая кусочками сахара или карамелью. Через дыры полога света Божьего не видно, свирепствует, безумствует стихия, здесь же – и сухо, и тепло, и не очень потёмочно, только что тесновато, плечо к плечу, спина к спине сидят люди, невольно друг к другу прижавшись, притиснувшись. Мальчишки друг дружку пощекотывают, щипают, в особенности, как обычно, достаётся малышу Глебке. Он снова жалуется матери; она молча приласкивает его к себе, чему-то затаённо и печально улыбаясь морщинками у губ. Капитан Пономарёв сидит с ней плечо к плечу и зачем-то наблюдает украдкой за изменениями на её лице.
Виктор попыхивает папироской, пристально смотрит на огонь, покачиваясь будто в такт какой-то внутренней мелодии или голосу.
«Шаманит, что ли», – с добродушной насмешливостью подумал капитан Пономарёв.
«Страх всюду невообразимый, можно сказать, в скорлупке сидим, а нам ничуточки не страшно», – по-детски, наивно – и он понимает, что не по его летам и житейскому опыту, – думается ему. Но хочется именно так, по-простому, без натуг, и дальше думать.
«Сидим мы тут точно муравьи в своей куче. Вроде как муравейные мы люди».
Эта неожиданная для капитана Пономарёва мысль так понравилась ему, что он не смог сдержать улыбку. Хочется ещё о чём-нибудь в таком же духе и направлении подумать. «Эх, этак сидеть-посиживать бы долго-долго. Вместе, у костерка, с кружкой кипятка, отсечёнными непогодой от остального мира, – благо, какое благо. И – думать, думать. Думать о том, о чём вздумается мне, о чём не додумал раньше. А думая – жить, просто жить. И жить, разумеется, как захочется, как вздумается, как сердце просит. Жить да не тужить бы. Эх, душа душистая, жизнь жизнистая!..»
«Опять размечтался!» – с особенной натугой нахмурился бровями и наёжился носом капитан Пономарёв, будто пытаясь отпугнуть мысли. Но губы не повинуются – им хочется расслабленности, неги, улыбки. И он улыбается, но так, чтоб незаметно было: не подумали бы чего-нибудь дурное про него!
Ливень, понемножку сгасая, запостукивал по крыше звончатыми струйками. И вскоре совсем ничего не льёт, а сеется с небес. Шепоток-шуршание по крыше и траве. Дождь – уже влажная пыльца; в неё многокрасочно, узорчато, причудливо вплетались лучи осторожненько проглядывающего сквозь облака солнца.