-- А как он выглядел? -- спросил я исключительно из контрольных соображений.
-- Вот этого я не скажу, -- сокрушенно бормотнул Савушкин. -- Нет, врать не буду, особых примет не запомнил -- он же мне только потом показался подозрительным! Так вот, закурили, разговорились -- он еще посочувствовал нашему брату, шоферам: по городу ездить все труднее, а что будет, когда "Жигули" запустят -- беда-а... Про себя рассказал, что сам музыкант, из Москвы приехал по делам... У нас, конечно, клиенты разные бывают...
Сообразив, что Савушкин вновь бросится сейчас к обобщениям, я поспешил направить его в правильное русло:
-- А что еще говорил ваш пассажир?
Савушкин напрягся, собрал мучительные морщинки на невысоком лбу, даже неистребимые веснушки под его глазами потемнели.
-- Говорил! -- выдохнул он наконец облегченно. -- Говорил. Устал, говорит, я как собака, сейчас поднимусь в номер и завалюсь, говорит, без задних ног. Помню, я еще ему пожелал с этаким легким ненавязчивым юмором: "Приятных, -- говорю, -- вам цветных и широкоэкранных сновидений" -- на том и разошлись.
Савушкин смотрел на меня честно и несколько независимо, с сознанием выполненного гражданского долга, слегка гордясь своим легким ненавязчивым юмором.
-- Все? -- спросил я.
-- Все, -- гордо сказал Савушкин.
-- Позвольте, а что же ваши предчувствия? -- поинтересовался я, ощущая безнадежность своего вопроса и опасность новых словоизвержений, которые он мог вызвать.
-- Предчувствия? -- несколько ошарашенно переспросил Савушкин, немного подумал и, досадуя на мою несообразительность, пояснил: -- Так ведь произошло же что-то! Иначе вы не пришли бы о нем спрашивать? Ведь верно же я говорю?
Я посмотрел на него долгим признательным взглядом и душевно сказал:
-- Нет, Савушкин, не стоит вам поступать на юридический, вы и не пытайтесь, не выйдет из вас следователя...
По дороге в центральную диспетчерскую Леонидов, выслушав мой план, неуверенно сказал:
-- Это очень вольное предположение...
-- Правильно. Но ведь это только предположение. Я ничего не утверждаю. Но предположить обязан. Леонидов усмехнулся:
-- Показания Савушкина только укрепили алиби Белаша. В твоих расчетах есть какая-то ошибка.
-- Может быть. Но если я прав и украл скрипку Белаш, то он мог попасть в Москву только на самолете.
-- Каким же образом?
-- Я бы, оказавшись на его месте, заказал два такси...
-- Весь внимание. Слушаю гипотезу.
-- Ты не заметил, где стоит у Преображенского телефон? В коридоре?
-- В таких квартирах это называется прихожая. А что?
-- Я думаю, что, когда он заказывал такси и называл адрес, вряд ли кто из хозяев прислушивался к его разговору, А уж когда позвонили из диспетчерской и сказали, что машина вышла, это заметили все. Так он обеспечил себе эту часть алиби -- прямо по нотам. Ведь даже таксист подтвердит, что доставил в "Европейскую" музыканта из Москвы, который безумно хотел спать.
-- Допустим.
-- Ему надо было гарантировать себе машину от гостиницы -- там центр, рядом полно театров и филармония, откуда в это время выходит масса людей, желающих ехать на такси, а у него время было рассчитано по минутам. Поэтому, как я понимаю, он еще раньше заказал себе такси около гостиницы. У него было времени в обрез -- пятнадцать минут, пока придет машина, вызванная к Преображенскому, и минут пятнадцать, пока не начнет беспокоиться шофер такси около гостиницы. За это время он доехал до "Европейской", сказал Савушкину, что идет спать, а сам через ресторан вышел на улицу, сел в заказанное такси и помчался в аэропорт. Логично?
-- Не совсем. Со звонком Преображенскому неувязочка.
-- Увязочка, вполне увязочка! Билет на самолет у него был куплен заранее, поэтому перед самым вылетом он позвонил из автомата и отметился у Преображенского -- ложусь в постель и буду слушать вашу музыку. А сам в самолет -- и в Москву.
-- Прекрасно. А из Москвы? Не забудь, что он вернулся до восьми часов!
-- С этим разберемся. Мне нужен диспетчерский журнал...
Судя по записям в диспетчерском журнале, заказы на такси к 9--10 часам вечера в районе гостиницы "Европейская" были сделаны в три адреса: на Московский проспект, на Охту и на Кировский проспект. Двое водителей, оказавшиеся на месте, объяснили, что на Охту поехал старичок с внуком, на Кировский проспект -- две женщины. Третий таксист -- Сергей Иванович Могилевский -- был в отпуске, и допросить его мы не могли. Но в журнале против его фамилии стояла красная галочка.
-- А что за галочка? -- спросил я у диспетчера Оксаны.
-- Пропажа, -- охотно пояснила она.
-- Какая пропажа? -- насторожился я.
-- Та в смысле -- находка, -- пояснила девушка.
-- Ничего не понимаю -- пропажа, находка!
-- Та в смысле -- была у того пассажира -- от "Европейской" до Московского проспекта -- пропажа в машине Сергея Ивановича... Ну, забыл пассажир в машине вещь свою... Сама железная, вроде скобы, и на деревянной ручке. Ручка красивая...
Мы вышли на улицу.
-- Слушай, Леонидов, а ведь ему не удалось нас обмануть, -- сказал я и потер руками лицо, чтобы встряхнуться перед последним рывком.
-- Не понял... -- воззрился на меня Леонидов.
-- Сейчас поймешь. Ведь Московский проспект -- по дороге в аэропорт, так? Значит, просишь таксиста чуть продлить маршрут, и все. Так-так-так... Порядок... А сейчас посмотрим в камере хранения "находку". Я, кажется, знаю, что это за штука...
Глава 6 Сто процентов алиби
Что может произойти за пятнадцать лет? Много? Мало?
Паоло Страдивари стал богат необычайно и очень переживал, что неаполитанской короной ему было отказано в дворянском достоинстве из-за низких занятий его отца.
Джузеппе Страдивари был пожалован в звание коадъютора святого ордена Иисуса.
Франческо и Омобоно Страдивари по-прежнему готовили отдельные части к скрипкам своего отца и ремонтировали старые инструменты.
Антонио Страдивари строил новые скрипки.
Веселый француз Дювернуа -- купец и посредник -- умер от грудной жабы.
Старый Гварнери помогал сыну.
А сын его -- Дель-Джезу -- получил свободу.
Пятнадцать лет строил он скрипки, искал новые конструкции и формы, менял направление разрезов дерева, способы его сушки и пропитки, бился с непослушными и непонятными лаками. Он уже испортил двадцать три инструмента, когда решил, что понял секрет красоты скрипок Страдивари. Дель-Джезу стал вываривать дерево в льняном масле, и красоты они были неслыханной, но звук вскоре потускнел и погас.