Визит к Минотавру

-- Нынешний крестьянин... -- он делал ударение только на последнем слоге, -- это не прежний сирый земледелец. Это передовой колхозник, требующий от нас заботливого и вдумчивого отношения к его столу питания. И мы стараемся с честью ответить ему на его растущие культурные и материальные потребности. Мы ведь предприятие потребительской кооперации, и то, что мы приобретем от производителя, приходит на стол к труженику села. Поэтому мы стараемся, чтобы этот стол был обильнее и разнообразнее..,

Я не выдержал и перебил его выступление:

-- Вы шестнадцатого августа получали консервы с завода в Котельникове. Покажите мне документы.

Директор вновь дал легкую рябь волнения:

-- Пожалуйста, вот смотрите. Я ведь, можно сказать, здесь ветеран. Почти два десятка лет работаю. Каждая собака, извините за слово, меня здесь знает, и я у всех на виду. У нас не скроешься -- все друг друга видят,..

-- Сколько у вас осталось еще маринованных маслят?

-- Я сейчас посмотрю на полках -- должно быть, самая малость. Очень большим спросом пользуется этот товар, -- он выскочил из конторки.

Я подошел к Лавровой, курившей у открытой форточки:

-- Он действительно должен знать здесь всех. Если нет ошибки в принципе, то он нас выведет на Креста.

-- Не должно быть ошибки, -- сказала Лена. Лицо у нее было осунувшееся, утомленное, синие круги обвели глаза. -- К вечеру областная ГАИ даст сведения о "газиках" с никелированными колпаками.

Вошел директор и радостно сообщил:

-- Осталось еще шесть ящиков. Настоятельно рекомендую взять с собой. Знатоки считают, что это исключительно редкий маринад -- богатейший вкусовой букет. Кстати, завтра с утра, извиняюсь за слово, гусей выкинем. Не интересуетесь, к Новому году -- вареничков со шкварками...

-- В другой раз как-нибудь, -- сказал я. -- Будьте добры... Взгляните на эту фотографию. Личность вам не знакома?

Директор нацепил очки, завел за уши железные дужки, внимательно вгляделся в фотографию.

-- Господи, да это никак Петр Семеныч! И не признать сразу -- худой да стриженый!

-- Так сколько лет пробежало! -- охотно подключился я. -- Сейчас-то что поделывает Петр Семеныч? В начальство, наверное, вышел?

-- Да нет, заготовитель он наш. Отличнейший работник, должен вам сказать. Вдумчивый. За что Полозов ни возьмется, все делает "на большой", извиняюсь, конечно...

-- А где он сам-то сейчас, Полозов?

-- В Сасово за билетами поехал, скоро должен быть. Нужен?

-- Да-а... Покалякать захотелось. А куда ему билеты?

-- Отпуск у него пропадает неиспользованный. До 31-го надо оформить. Он и решил недельку погулять, к сестре в Елец прокатиться, а с шестого числа мы его отзовем -- дел многонько сейчас.

-- В Елец, значит, на недельку? -- переспросил я. По всем архивным данным у Никодимова никакой сестры и в помине не было.

-- Ну да, в Елец. Вон и гостинцы заготовил, -- директор показал на обвязанный веревкой чемодан и два небольших ящика, стоявших в углу.

-- А что же он свои гостинцы у вас, а не дома держит? -- неожиданно вмешалась Лаврова.

-- Квартиру он у Кузьмичева Степана снимает, домишко совсем паршивенький, крыс полно... Вот он и боится, что продукты пожрут.

Я посмотрел на толстые оконные решетки, тяжеленный железный засов, но не успел ничего сказать, потому что Лаврова резко, почти на вскрике произнесла:

-- Станислав Павлович!!

Я удивленно поднял на нее взгляд -- Лаврова отступила от окна, лицо ее побледнело еще больше и как-то вытянулось, и она почти шепотом, сипло сказала:

-- Вы хотели присмотреть для своей машины колпаки...

Я вылетел из-за стола и в один прыжок подскочил к окну.

Из зеленого "газика" с блестящими колпаками на колесах вылез человек. Был он плотен, коренаст, темная бекеша круглила литые плечи, торчком на голове стояла меховая шапка, серые чесанки косолапо загребали снег. Здоровым саквояжем в руке отмахивал легко, играючи. Сквозь льдистую роспись мороза на стекле лица его было не рассмотреть.

Директор магазина, уже стоявший за моим плечом, сказал высоким испуганным голоском:

-- Это он и есть, Полозов Петр Семенович. Очень хороший человек...

Я повернулся к нему и сказал быстро:

-- Садитесь на свое место и сидите тихо...

-- Но почему?..

Он увидел в руке Лавровой пистолет и осекся.

-- Я вам сказал -- садитесь! Лена, встаньте за дверь!

Директор сел за стол, онемев от испуга и неожиданности, и я понял, что если там -- во дворе -- Крест, то он все поймет с первого взгляда. Шансов на игру не осталось. Я тоже вынул пистолет, дослал патрон в ствол, расслабил кисть, чтобы не дрожала рука, и опустил пистолет в карман так, чтобы можно было сразу выстрелить сквозь пиджак.

Совсем рядом затопали шаги, дверь распахнулась, и вошел человек. У него была странно маленькая для таких плеч голова. Курносый носик, веселые бесцветные глаза, румяные с мороза щечки, белесые брови -- таких лиц тысячи, оно неприметно, и, расставшись с ним, забываешь его навсегда. Но я его не мог позабыть -- это было лицо Никодимова, Креста, это было лицо моего Минотавра . Он совсем не постарел по сравнению с архивными фотографиями, чуть заматерел разве. Может быть, годы не властны над кошмарами?

Вот, наконец, и встретился я с ним, с чудищем из лабиринта, сделавшим мою жизнь невыносимой, потому что из-за него лежал на мне ужасный груз невыполненных обязательств.

Он сказал:

-- Здравст... -- и тут увидел меня, и в глазах его сполохом метнулась искра мучительного воспоминания, и исчезла, потому что он сразу же узнал меня. В правой руке у него был саквояж, и он не мог мгновенно сунуть руку в карман. Для этого надо было бросить саквояж, а это целая секунда. И ее больше у него не было.

По инерции он сделал еще шаг, и Лаврова, выйдя из-за притолоки двери, ткнула его стволом пистолета в шею.

-- Руки за голову!

-- Поднимайте, поднимайте ручки! -- сказал я и пистолетом показал, что руки придется поднять.

Никодимов бросил или уронил свой баул, звук был тупой, мятый, как сапогом в глину, и медленно, как-то сонно стал поднимать руки вверх. Я засунул руку в боковой карман его бекеши и, когда доставал теплый тяжелый брусок браунинга, ладонью ощутил, как бешено, судорожными рвущимися ударами колотит у него сердце, и в этом истерическом, жутком бое был нечеловеческий страх, и в этот момент Никодимов стал мне противен, как взбесившийся волк.