-- Руки вперед! -- Я захлопнул у него на запястьях наручники и, тяжело вздохнув, смахнул со лба каплю пота. -- Теперь все...
Никодимов тяжело рухнул на стул.
-- Вы зачем мною интересовались, Данила Спиридонович? В "Арарате" меня запоминали зачем, а? -- спросил я. -- Ну ладно, повезем вас в Москву. А то вашим компаньонам Новый год встречать скучно. Скрипка где?
Никодимов молча смотрел мимо меня. Я встал, поднял с пола и расстегнул саквояж. Несколько пар белья, полотенце, мыльница, пачечка гальманина, электробритва.
-- Где скрипка? -- снова спросил я.
Никодимов глубоко вздохнул, будто нырять собрался, и придушенным голосом быстро сказал:
-- Товарищи, граждане, здесь какое-то недоразумение... Я никакой скрипки в глаза не видел... Я в отпуск собираюсь... Я к сестре на недельку, отдохнуть... Хоть весь дом переверните -- нет у меня ничего. Ошибка это ужасная, граждане... Я ведь уже билет купил... Вот только попрощаться -- и на поезд... Я ведь опоздаю, товарищи-граждане... нехорошо это будет... Дети без гостинцев останутся...
Он никак не мог собраться с мыслями и все бормотал какую-то жалостливую чушь, стараясь выиграть время и сообразить, что делать. Я открыл один ящик и стал вытаскивать оттуда ломти розового сала, банки с консервами, мед. Разорвал веревку на чемодане. В нем лежал мешок, я развязал его -- по ладони прохладно сыпанулась белоснежная мука-крупчатка.
-- Где скрипка?
-- Да что это происходит, господи! -- тонко взвизгнул Никодимов. -- Я понятия не имею, о чем вы говорите! Ищите, пожалуйста, сами увидите, что вы меня с кем-то спутали... Я честный человек, детям вот решил привезти вкусненького, полакомить сирот... А тут такая напасть..,
-- Честный, значит, -- сказал я. -- С пистолетом... -- И взял трубку телефона, чтобы вызвать из Сасова конвой.
-- Мукой-крупчаткой сирот полакомить... -- как в забытьи сказала Лаврова. -- Станислав Павлович, мешок...
Я положил трубку, засучил рукава и стал пригоршнями высыпать муку из мешка прямо на пол. Сыпучей белой горкой вырастала она рядом со мной, пока пальцы не наткнулись на что-то твердое. Наверное, археологи так же бережно сметают пыль со своих находок, и хотя меня всего сотрясала лихорадка, я очень осторожно и медленно выгребал пригоршни муки вокруг продолговатого плоского свертка. Потом я потихоньку потянул сверток вверх, и он плавно выскользнул из муки. Я потряс его легонько, взметнулся клуб белой мучной пыли. Потом стянул целлофановый пакет, в котором лежал обернутый байкой предмет. Через ткань я почувствовал прихотливо изогнутую поверхность скрипки. Пальцы онемели, одеревенели, стали непослушными, они дергали завязки, сучили полотняные ленточки, а узел все равно не распускался, и тогда я зубами рванул тесьму, и ткань с треском лопнула.
Замирающий свет зимнего предвечерья туго плеснул в темно-красной полированной деке, в печке стрельнуло полено, и тотчас тонко задрожала струна, пальцы ощутили ласку резного завитка, изящно развернулись боковые прорези, и сквозь них была видна надпись на дне скрипки "5ап1а Мапа, Агйопшз З^гасПуагшз. Раме-Ьа{ аппо 1722" и рядом -- широкий мальтийский крест.
Я прижал скрипку к груди и сказал Лавровой:
-- Эх, Леночка, жаль, нет смычка! Она засмеялась:
-- А то бы сыграли?
-- А что? Сейчас, честное слово, смог бы! Поляков бы позавидовал!
Лаврова взяла из моих рук скрипку, посмотрела надпись и погладила верхнюю деку нежно, как ребенка по голове, потом снова засмеялась и сказала:
-- Все-таки лучше не надо. Пусть каждый занимается своим делом.
Комиссар повернул регулятор громкости, и не по-ночному свежий голос сказал из динамика:
-- ...В Москве три часа шесть минут. На "Маяке" передача "Опять двадцать пять"...
И сразу же стройный джазгол дружно спросил: "Ты куда, Одиссей? От жены? От детей?.."
Комиссар помотал головой и, к великому моему удивлению, сказал в унисон артисту, на редкость похоже:
-- Шла бы ты домой, Пенелопа... -- И весело, легко захохотал, блестя золотыми зубами. Я тоже заулыбался, а он, не переставая смеяться, спросил: -- Слушай, а куда это Крест со скрипкой под Новый год от жены, от детей намылился?
-- Нет у него ни жены, ни детей, -- сказал я. -- Он несчастных мамочек предпочитает. А собрался он в Ленинград. Третьего числа должен был там встретиться с швейцарцем по имени Морис Козлов...
-- Швейцарец -- Козлов? -- удивился комиссар.
-- Точно, по гражданству. А вообще-то, надо полагать, потомок каких-нибудь эмигрантов.
-- И чего хочет этот белогвардеец?
-- Я думаю, он не белогвардеец, спекулянт скорее. Или маклер. Он должен свести Креста с каким-то приезжим бизнесменом, и тот назовет цену за инструмент. Как они собираются переправлять скрипку за границу, Крест не знает.
-- И что -- разочаруешь швейцарца Козлова? -- поинтересовался комиссар.
-- Наверное. Завтра надо будет выехать в Ленинград, поближе взглянуть на любителей старинных скрипок. Но это уже пустяки -- как говорится, вопрос техники.
-- Лады, -- кивнул комиссар. -- Ты скрипку Полякову завтра повезешь?
-- Да. Я вот думаю, может быть, его сюда пригласить? Для торжественности.
Комиссар ухмыльнулся, и в косом свете настольной лампы ярко блеснул его зеленый глаз.
-- Для торжественности? А ты его что, награждаешь этой скрипкой? Скрипка-то, между прочим, его, а не твоя. Просто попросил помочь разыскать ее, вот мы и того... подсобили...
-- Ага, -- сказал я и почесал в затылке. -- И это верно.
-- Вот вас с Лавровой мы за это дело наградим ценными подарками. Есть у нас приемнички такие маленькие, по тридцать рублей, "Маяк" -- берут бесподобно, вот мы в торжественной обстановке вам и вручим,
-- Ну, спасибо, -- сказал я.
-- Благодарить рано. Это мне еще с отделом кадров согласовать надо. Так что благодарить подожди.
-- Ладно, я подожду.
Комиссар кивнул на динамик, откуда доносилась песня о неугомонном Одиссее.
-- Вот этот парень ведь не из-за ценного подарка старался? -- Он встал, обошел свой огромный стол, положил мне руку на плечо и негромко сказал: -Спасибо тебе, сынок...