Мы ехали с комиссаром по пустынным, ярко освещенным улицам. Домой, спать. Остро пахло хвоей, даже здесь, в машине, ощущался этот терпкий свежий аромат -- город готовился к Новому году, везде наряжали елки. На площади Маяковского комиссар показал мне рукой:
-- Вон, посмотри...
Огромная афиша сообщала о концерте Льва Полякова. И розовой, как аспид, полоски "ОТМЕНЯЕТСЯ" не было.
-- Он еще ничего не знает, -- сказал я.
-- Вот позвони утром и сделай человеку сюрприз, -- комиссар снял фуражку, привалился головой к боковой стойке и задремал.
Шуршали по замерзшему асфальту шины, и от ровного шелеста мотора клонило в сон. Вязли и медленно, бесшумно тонули мысли в мягкой одури, звучали обрывки звуков, фраз, плыли какие-то воспоминания, неподвижные, цветные, мгновенные, как фотографии. Красное солнце в окне гостиной Полякова, трещины на портрете королевы -- "Скрипка, где моя скрипка?!." -тонкие детские пальцы скрипача в черной дактилоскопической мастике... Кирпичные геометрические дорожки в антиалкогольной лечебнице -- "...правда -- не рупь, она по виду, может, и монета чистая, а на зуб ее не возьмешь..." -- и прозрачные злые слезы Обольникова... Прекрасная белая девушка Марина Колесникова -- "...ему пришлось победить Минотавра"... Пустой осенний парк -- "Есть люди, способные сразу раскрыть отпущенное им дарование..." -- это снова Поляков, и Иконников с аспидом в руке: "...это сыщиком можно быть первым или восемнадцатым..." Элегантный Белаш с перекинутым на руку плащом -- "Страдивари" воруют, чтобы не попадаться"... Алюминиевый блеск сгоревшего листочка со следами цифр -- "...будьте добрее, это вам не повредит"... Седая красивая Раиса Никоновна Филонова у портрета Иконникова -- "...то, что прощается среднему человеку, никогда не прощают таланту"... Хоровод девушек на экране цветного телевизора в витрине напротив больницы, где лежал мертвый Иконников, и линованная страничка его письма... Мельник с лысым шишковатым черепом -- "...ты как вошел, я тебя сразу понял..." -- и сверкающие на дощатом столе ордена Полякова, и снова Мельник, сваливший тулуп у дверей комиссара... Шустрый седенький парикмахер Кац, лохматый, заросший до бровей Дзасохов -- и курица со скорбным человеческим глазом, противное розовое злорадство Содомского, бесчисленные лица допрошенных людей, сумасшедшие от ужаса глаза Белаша, увидевшего Мельника, и снова Иконников: "...характер человека -- это его судьба"... Бегущие по ломкому, трещащему льду Хрюня и Нико-димов... Багровое, в красных жилках лицо Федора Долгова: "...соседская девочка утром с голодухи померла, а у него -- музей пополам с лабазом"... Тревожное дрожание в руках камертона и животный трепет сердца Никодимова...
Разве такое могло вместиться в два месяца? Хотя я забыл -- это же семнадцать лет, а не два месяца А может быть, больше? Ведь скрипке уже двести сорок восемь лет. И разве со скрипки все началось? А с чего началось?
...Качаются, шумят зеленые волны, и мелькают на гребнях белые весла сиракузских трирем.
Звяк-звяк -- ударяют в такт цепи гребцов. Тирану Миносу везут украшения для удивительного дворца, из которого нет выхода.
Тут-тук -- возводят высокие стены, за которые можно войти, а назад нет выхода.
Скрип-скрип -- бежит по папирусу перо Дедала.
-- Зачем, мудрый всезнатец, возводишь дворец, из которого не улететь даже на твоих крыльях? Звяк-звяк -- Дедал тоже раб.
-- Зачем, Мудрость, служишь злодейству?
-- Мой лабиринт прекрасен, а прекрасное не может быть присно злодейству.
Цок-цок -- ты слышишь, Дедал, шаги чудовища?
-- Но Минотавр лишь скроет здесь от взглядов людских свое уродство!
-- Зачем же ведут в страшный дворец семь невинных девушек и семь прекрасных юношей?
-- Я не хотел этого -- я мечтал построить неслыханное чудо!
-- Дедал, ты слышишь стенания и крики в твоем чудесном дворце?
-- Я только раб, а деспот всегда сильнее мудреца!
-- Смотри, Дедал, никогда не давало свободы и добра повиновение Мудрости тирану.
-- Но я жажду искупления!
-- Ты получишь его, отдав богам сына Икара...
-- Нет, нет, возьмите лучше мою жизнь!
-- С судьбой нельзя торговаться, корабль Тезея уже отошел от берегов.
-- Нет, нет, нет! А-а-а!..
-- Товарищ капитан, проснитесь!
Я открыл глаза -- шофер Леша легонько похлопывал меня по плечу. Машина стояла около моего дома. Комиссар дремал. Я вылез из машины, осторожно притворил дверцу, и "Волга" бесшумно унеслась.
На заснеженном пустынном тротуаре я стоял еще долго, но так и не вспомнил, с чего все началось. Потом махнул рукой и пошел спать -- до утра осталось совсем мало времени.
Об авторах
В 1970 году издательство "Молодая гвардия" опубликовало повесть "Часы для мистера Келли", посвященную самоотверженному труду работников милиции. Повесть эта была первым большим литературным произведением Аркадия и Георгия Вайнеров.
Напряженный, порою мучительный поиск преступника; драматические коллизии, приводящие к преступлению; нравственные проблемы, возникающие на грани добра и зла; ответственность человека перед обществом и самим собою; личность нашего молодого современника -- вот далеко не полный перечень тем, разрабатываемых писателями в последующих произведениях -- повестях "Ощупью в полдень", "Двое среди людей", "Ко всеобщему сведению", романах "Я, следователь...", "Гонки по вертикали".
Братья Вайнеры родились в Москве, Аркадий -- в 1931-м, Георгий -- в 1938 году. По образованию они юристы. В литературу пришли уже сложившимися людьми: Аркадий Вайнер много лет был следователем -- за его плечами большой опыт борьбы с уголовной преступностью; электромонтер, инженер, корреспондент ТАСС -- таков трудовой путь Георгия Вайнера. А. и Г. Вайнеры -- члены Союза советских писателей.
Аркадий и Георгий Вайнеры не ограничиваются прозой -- они авторы ряда телевизионных сценариев, спектакли по их пьесам идут во многих театрах страны и за границей. Их перу принадлежит литературный сценарий кинофильма "Я, следователь...".
Произведения братьев Вайнеров переведены на многие языки и издавались за рубежом -- в Болгарии, ГДР, Чехословакии, Югославии и других странах.
1 Дель-Джезу -- сын Иисусов.