-- Меня-я? -- спросил он с придыханием. -- Больного человека? Я уселся на скамейке поудобнее,
-- Ну, а кого же еще? Конечно, вас. Вы, на мой взгляд, жертва гуманизма и повышенной терпимости нашего общества. Я подчеркиваю, что это только моя личная точка зрения, но вместо этого прелестного осеннего парка я бы вывел вас на лесоповал, а душ Шарко заменил земляными работами.
-- То есть как это? -- спросил он с испугом.
-- А так. Вы хотите, чтобы вас считали больным, несчастным человеком. Чтобы в силу нравственных норм нашего общества вам помогали, тратили на вас время, средства, человеческие усилия. Вот если бы вы болели сифилисом, вы бы, наверное, меньше рекламировали свое несчастье. Потому что, с вашей точки зрения, это еще и позор. А алкоголик -- что? Подумаешь, выпивал, выпивал человек, а теперь стал негоден ни к чертям собачьим. Пусть уж государство позаботится о нем. А с моей точки зрения сифилитик вызывает гораздо больше сочувствия, чем вы, потому что его болезнь могла стать следствием несчастного случая. А вот с вами другой разговор. Всем своим существованием вы уже много лет отравляете жизнь людям вокруг вас -- и родные ваши несчастны, и на работе не знают, как избавиться от вас. Поэтому вы свои штучки со мной бросьте, а то я с вами по-другому поговорю...
Он грустно покачал головой, и нос его описал фигуру замысловатую, как скрипичный ключ.
---- Вот и верь тому, что в газетах пишут -- "новая милиция стала", -сказал он. -- Форму-то вам, видать, новую дали, а замашки старые остались.
-- А вы бы хотели, чтобы я новым мундиром за вами блевотину пьяную подтирал и еще стаканчик на блюдечке подносил? Не знаю уж, я не врач -больной вы человек или здоровый, -- но в обществе нашем вы -- явление болезненное. Тем не менее общественные порядки и на вас распространяются. Они ведь существуют не только для тех, кто в алкоголических клиниках пребывает -- тут у вас, между прочим, не центр мироздания.
-- Ладно, пануйте, издевайтесь над больным человеком, коли говорите, что власть вам на это дана, -- сказал он с горестным смирением. -- Я человек маленький, трудовой, в начальство не вышел, так надо мной чего угодно вытворять можно. А если от трудов своих, усталости сил и принимал лишнюю рюмку, так И у вас как детей убийца Неосисян...
-- А я и не говорю, что вы убийца Ионесян. Я вас спрашиваю, вы зачем у жены брали ключи от квартиры Полякова?
-- А Вы видели, что я брал? -- спросил он, став руки в боки и очертя голову бросаясь в волны испуганной запальчивости. -- Видели, как я ключи эти брал? Вы еще докажите, что я брал...
-- Докажу. Но я хочу с вами решить этот вопрос по-хорошему. В квартире у Полякова совершена крупная кража. Вы об этом знаете?
-- Нет, нет, нет, -- повторил он быстро. -- Ничего я не знаю про это... Не знаю я ни про какую кражу... Не был я даже дома... Здесь я... в больнице лежал... Не знаю я ничего...
И я увидел, что он очень сильно, по-настоящему испугался. Это не было взволнованным напряжением, которое он испытывал с самого начала нашего разговора, это был настоящий испуг, который ударил под ложечку и тяжелой леденящей волной поднялся к горлу, залив его щеки графитной серостью. Я окончательно уверился, что ключи побывали у него в руках.
-- Я знаю, что вас не было в эту ночь дома. Поэтому я хочу узнать, кому вы давали ключи.
Он заговорил быстро, давясь словами, заглатывая конец фраз!
-- Не видел ключей... Не знаю... Говорил жене, чтобы не ходила туда... Они себе сами там пускай живут... Мы простые... Нам не надо... Они там на скрыпке пофыцкают -- тысячу рублей на тебе... А мне ничего не надо... Пропадет чего -- конечно, на меня скажут... Мне бы чекушку-то всего -- и все в порядке... и порядок... и порядок... А мне до всех этих симфониев -- как до лампочки... И не видел я ключей этих сроду...
-- Слушайте, Обольников, перестаньте дурака валять. Мне Поляков говорил, что на прошлой неделе вашей жены дома не было, так вы ему сами ключи отдавали.
-- Они, Лев Осипович-то, человек большой умственности, рассеянный он. Перепутал он, жена ему отдавала. А он-то с представления возвращается, все в мозгах у него там еще кружение происходит -- напутал он от этого, жена ему отдавала ключики, ужинал я сам, а она отдавала ключики с колесиком...
-- При всей его рассеянности вряд ли перепутал Поляков вас с Евдокией Петровной. Но допустим. А ключи с колесиком значит вы все-таки видели?
-- Ну, пускай видел. И чего? И чего с того, что видел? А брать мне их ни к чему! Что я у него, пианинов не видел?
-- А вы в квартире у Полякова бывали? -- спросил я не спеша,
-- Там без меня гостей хватало. И как на скрыпке играть -- он без моих советов обходился.
Я посидел, помолчал, потом сказал:
-- Неправду вы мне говорите, Обольников. Бывали в квартире у Полякова. Прошлой весной бывали...
-- Конечно, пьяного человека обвиноватить, как два пальца оплевать, -то-то вы про меня больше меня самого знаете. Может, и заходил по хмельному делу, да не помню, а вы мне все теперя в строку.
-- У вас, Обольников, пьянка, как палочка-выручалочка: на все случаи жизни оправдание -- не помню, не виноват, не мог, не знаю. А вот жена Полякова -- Надежда Александровна, так она вообще не пьет, может, поэтому память у нее лучше. Весной вы антресоли им сбивали для книг. И помнит она, что вы вместе с ней по всей квартире ходили -- место для антресолей выбирали. Не припоминаете?
-- Может, и так было. Память у меня от болезни слабая стала.
-- Ну ладно, оставим это пока. У меня к вам вот какой вопрос -- будь у вас их ключи, вы сумели бы по ним сделать дубликаты?
Обольников испуганно попятился от меня, замахал руками:
-- Зачем мене это! Конешно, не сумел. Не делал я ничего такого никогда.
-- Так вы же раньше, до работы в такси, были слесарем-лекальщиком? Неужто такой пустяковой работы сделать не смогли бы? Это даже я, наверное, смастерил бы после некоторой тренировки...
-- Вот вы и тренируйтесь! А я не пробовал и не собираюсь! Ни к чему мне это совсем...
Я достал из кармана ключ от английского замка, обычный никелированный ключ, уже облезший кое-где, и в этих местах проступали рыжие медные пятна, ключ как ключ, на зеленой шелковой тесемочке с растрепавшейся в бахрому нитью на месте завязки в узелок. И показал его Обольникову: