Лаврова смотрела на него с изумлением. По-моему, она просто потеряла дар речи. Я-то к его фокусам уже привык несколько. Я посмотрел на желтое пятнышко яичницы, застрявшее в углу рта, водяные, налитые злобой глаза, прыгающий жестяной нос и мягко сказал:
-- Да, женой. В прошлый раз, Сергей Семенович, вы вызвали в моей душе такое сочувствие, что мы решили навещать вас вместе, семейно. Она мне даже пообещала, если вы понравитесь ей, забрать вас отсюда и усыновить. Вернуть вам незаслуженно утерянное тепло семейного очага, так сказать...
И я услышал, как радостно, весело захохотал, ликующими воплями заголосил во мне мой Минотавр. Но мне было наплевать на это, потому что в сравнении с Минотавром Обольникова мой был сущим щенком. Обольникова же его чудовище уже сожрало полностью. И сухая жаркая злость целиком овладела мной.
-- Как, Лена, нравится? Подойдет вам такой воспитанник? Вы его возьмете или оставите пока здесь?
Мы все еще стояли в коридоре, и мимо нас неслышно сновали в мягких шлепанцах, как большие беззубые мыши, тихие больные в серых халатах. Лаврова сказала:
-- Я думаю, его надо обязательно взять. Идемте в канцелярию...
Обольников будто очнулся из мгновенного забытья и заговорил быстро, сбивающимся бормочущим шепотом:
-- Не надо... не надо меня брать отсюда... я ничего не сделал... не воровал я... меня не надо... не надо меня в тюрьму... не брал я... ничего ведь мне и не надо...
И вдруг в голос, пронзительно-тонко, в тоске и ужасе заверещал:
-- Не трогайте меня!.. Я не вор!.. Я ничего не сделал! Я не хочу в тюрьму!..
Он упал на колени, и к нам с разных концов коридора уже бежали санитарки и больные, а он кричал, быстро отползая от нас на коленях:
-- Помилосердствуйте!.. Не хочу в тюрьму!.. Мне там нечего делать...
Я остолбенел и вдруг услышал голос Лавровой: негромкий, спокойный, но прозвучал он так, будто разрезал весь гам в коридоре ножом:
-- Встать! Встать, я сказала! -- И все вокруг замерли, как в немой сцене у Н. В. Гоголя.
Лаврова подошла к Обольникову и сказала совсем тихо:
-- Если вы не прекратите сейчас же это безобразие, я вас действительно арестую. Встать!
Минотавр Ооольникова был похож сейчас на грязного избитого пса. Дрожа и всхлипывая, Обольников бормотал:
-- Честью клянусь, не воровал я ничего...
Тяжелая железная дверь захлопнулась за нами, и мы пошли по улице Радио к Разгуляю. Осень все-таки, наверное, забыла, что ее время на исходе, и день был ласково-солнечный, тихий, теплый. Лаврова наколола на острие своего длинного элегантного зонтика опавший лист и сказала:
-- Дожди зарядят скоро...
-- Наверное.
-- Не люблю я осень...
-- А я -- ничего, мне осень подходит.
-- У нас с вами вообще вкусы противоположные.
-- Это не страшно, -- сказал я. -- Поскольку противоречия наши не антагонистические, мы охватываем больший диапазон мира.
Лаврова грустно усмехнулась:
-- Мы с вами вообще классическая детективная пара: молодой, но горячий работник говорит -- "надо брать". А старший, опытный и рассудительный, отвечает -- "пока рано",
-- Аналогия чисто формальная. Старший-то ведь всегда руководствуется соображениями высшей человечности -- нельзя сажать человека в тюрьму, не доказав его вины наверняка...
-- А вы чем руководствуетесь? -- прищурилась Лаврова.
-- Сухим эгоистическим рационализмом. Я бы этого субчика мгновенно в КПЗ окунул. Но с того момента, как по делу появляется заключенный, помимо розыскных хлопот, из меня начальство и прокуратура начнут каждый день кишки выворачивать -- сроки ареста текут...
-- А так?
-- А так он себя сам определил на изоляцию. Сбежать отсюда ему невозможно, да и куда он побежит? Пусть сидит на антабусе и дозревает...
Мы дошли до угла, и я вспомнил, как здорово Лаврова справилась с Обольниковым.
-- Слушайте, Лена, а ловко вы укротили этого барбоса. Просто молодец, я и то растерялся...
Она ничего не сказала, и мы дальше шли молча, потом она будто вспомнила:
-- Знаю я их, сволочей этих. Насмотрелась. Мать меня одна вырастила.
Из будки автомата я позвонил на Петровку. Дежурный сказал, что для меня прислали справку.
-- Прочитайте, -- попросил я.
-- "Иконников Павел Петрович, уроженец Харькова, 1911 года рождения, проживает на Вспольном переулке... -- монотонно читал дежурный, -- работает лаборантом-герпетологом в серпентарии Института токсикологии..."
Я положил трубку и спросил у Лавровой:
-- Вы не знаете, что такое герпетолог?
-- По-моему, это что-то связанное со змеями... Если я не ошибаюсь, герпетология -- это наука о змеях. :
-- О змеях? -- спросил я с сомнением. -- А что такое серпентарии?
-- Это змеевник. Ну, вроде террариума, где содержат змей.
-- Однако! -- хмыкнул я. -- Первый раз слышу о таком... Лаврова сказала:
-- Как это ни прискорбно, но в мире есть масса всякого, о чем вы не слышали.
-- Так чего же в этом прискорбного! Один мой знакомый регулярно читал на ночь энциклопедию. И запоминал, главное, все, собака. Общаться с ним было невыносимо -- все знал, даже противно становилось. Представляете, если бы я на ночь энциклопедию читал, а утром вам все выкладывал?
-- У нас и так хватает о чем потолковать. Так вы в серпентарий?
-- Да. Он в Сокольниках, на Шестом Лучевом просеке расположен.
-- Ну и прелестно. А я в троллейбусный парк -- насчет билета.
-- Если бы вы были не в мини, а в длинном, до земли кринолине, я бы уговорил вас ехать со мной, -- сказал я.
-- Это почему еще? -- подозрительно посмотрела на меня Лаврова.
-- Зонтик у вас есть, и мы бы вписались в осенний пейзаж парка, как на левитановской картине. Лаврова засмеялась:
-- Не больно-то далеко вы ушли от своего приятеля-энциклопедиста...
Не знаю почему, но так уж получилось, что я много лет не был в Сокольническом парке. Когда-то я очень любил его и мы часто с ребятами ездили сюда в детский городок. Больше всего нас привлекал стоявший здесь подбитый трофейный "мессершмитт-109". На карусели и игрушечные самолетики "иммельмана" денег у нас, естественно, не было, а в "мессершмитте" можно было играть сколько угодно, и, конечно, очень приятно было, что "мессершмитт" хоть и сломанный, но настоящий трофейный самолет. О нем, наверное, забыли, и мы исподволь раскручивали его до мельчайших винтов. Под конец самолет имел такой вид, будто в него прямым попаданием угодил крупный зенитный снаряд. Нас это не смущало, потому что разбитый вид самолета не мешал чувствовать себя в кабине Чкаловым, Кожедубом или Маресьевым. А потом самолет куда-то увезли, наверное, на переплавку, и, поогорчавшись немного, мы стали ходить купаться на Оленьи пруды, и парк тогда был еще совсем дикий -- настоящий лес. Не было асфальтовых дорожек и модерновых павильонов-выставок, стеклянных кубиков кафе и шашлычных. Только в самом начале, у входа, стояло невообразимое деревянное сооружение, похожее на языческий храм -- кинотеатр, куда мы с переменным успехом, но с неизменной настойчивостью ходили "на протырку" -- без билетов то есть. Здесь я видел "Подводную лодку Т-9", "Небесный тихоход", "Три мушкетера", "Александра Матросова" и "Робин Гуда". Я помню, когда показывали "Остров сокровищ" и Билли Боне говорил, что он человек простой и ему нужна только грудинка, яйца и ром, мы -- голодные дети войны -- поднимали оглушительный хохот, полагая, что это такая нахальная шутка. Кинотеатр был частью моего детства, волшебным окошком, через которое я заглянул в большой мир вокруг себя. Потом, много лет спустя, когда я уже учился в университете, однажды ночью кинотеатр сгорел, и мне было ужасно жалко это нелепое, дорогое моему сердцу капище. На его месте выкопали пруд -- красивый, с фонтанами, ночным подсветом, и он был очень здорово расположен -- прямо против входа, но мне все равно было жалко, что кинотеатр сгорел, лучше бы пруд в другом месте сделали. И чего-то мне не хватало без моего уродливого дорогого кинотеатра, не хватало мне чего-то в парке, стал он какой-то чужой, и я перестал ходить в него.