А теперь здесь было красиво, тихо и пустовато -- осень сама, одна, гуляла по парку. Кругом было полно желтого света, какого-то робкого, вялого, и деревья стояли без теней, а листья громко, как сучья, хрустели под ногами, и деревья -- коричнево-черные, с голыми ветками, как на цветных линогравюрах. И в этот будний осенний день было так тихо здесь, что музыка, срываемая ветерком с далеких репродукторов, держала тишину в синеве неподвижного воздуха, как в раме. Я шагал по бурой, уже умершей траве и думал о том, что когда моим детям будет по тридцать лет, если они вообще-то будут, дети, то к тому времени Сокольники превратятся в такой же вычищенный и выбритый газон, как Александровский сад, и если я надумаю им рассказать, что это Шервудский лес моего детства, то они посмотрят на меня, как на старого дурака. Все меняется очень быстро. Как сказала бы в этом случае Марина Колесникова, "сильно прет структурализм". Я вспомнил о ней потому, что, пока я шел через этот прекрасный, приготовившийся к зимней спячке лес, мой Минотавр почти совсем откинул хвост, он еле дышал, так хорошо и спокойно мне было от свидания со своим детством. И никакие гнусные мысли и чувства не обуревали меня, и очень мне хотелось, чтобы все пришли повидаться со своим детством, очистившись от всей той пакости, что прилипает к нам -- волей или неволей -- в дни наших нелегких блужданий по коридорам и закоулкам жизни.
Но когда я увидел на двухэтажном кирпичном доме в глубине парка короткую табличку "Институт токсикологии. Лаборатория", Минотавр пробудился и шепнул: давай, иди, спроси у Иконникова, почему он ненавидит Полякова, наверняка ведь плохой человек этот Иконников, и, смотри, спрашивай похитрей, с подковыркой этак...
Я дернул черную, обитую клеенкой дверь и вошел в лабораторию. Не вестибюль и не прихожая -- так, сени, в которые выходят две двери. Я постучал в правую дверь и услышал глухой, надтреснутый голос:
-- Войдите!
За столом окрашенной белилами комнаты сидел рыжий человек с бородой колом и держал за голову змею. Белый, в палец величиной зуб выпирал у нее из пасти и что-то апельсиново-желтое капало с этого клыка в мензурку. Человек поднял на меня бледное морщинистое лицо и сказал:
-- Стойте у двери. Не бойтесь.
И я почему-то сразу понял, что это Иконников, и Минотавр в моей душе бешено заплясал, запрыгал, задергался, будто знал, что так просто с этим человеком нам уж не разойтись...
Глава 5 Каин для кнутобоища
Приказчик пересчитал деньги и сложил их в замшевый мешочек-кошелек.
-- Синьор Консолини просил передать, что всегда счастлив работать для вас, синьор Амати. Мы стараемся, чтобы наши футляры были достойным обрамлением ваших несравненных инструментов, -- он согнулся в низком поклоне.
Мастер Никколо ехидно засмеялся:
-- Еще бы! Вместе с моими скрипками этот прохвост Консолини проносит во дворцы и свое имя. Клеймо на футляре, наверное, не забыл, поставил? А-а?
-- Вы так проницательны, маэстро! Конечно, синьора Консолини не интересует выгода от ваших заказов. Он верит, что его скромное имя пребудет где-то поблизости от лучезарной славы Амати, судьба которого -- остаться в веках, -- пятясь к двери, приказчик от полноты чувств прижимал руки к сердцу.
-- Поэтому футляр стоит на два флорина дороже? -- поинтересовался Никколо.
-- Прошел год, и синьор Консолини надеется, что за это время ваша скрипка стала дороже на тысячу флоринов, -- дерзко сказал приказчик.
-- Вон отсюда! -- рявкнул Никколо, и приказчик словно прошел паром сквозь дверь. Амати засмеялся и сказал: -- Дурак твой синьор Консолини. Эта скрипочка стоит уже пять тысяч дукатов. Вот так-то! Что, Антонио, дешевле ведь мы не отдадим ее, а?
-- Меня это не касается, -- сухо сказал ученик. -- Я у вас все равно ничего не получаю. Я работаю за хлеб и науку...
Амати, пританцовывая, прошел по комнате, и живот ему предшествовал, как океанская волна грохоту прибоя. Он открыл крышку черного кожаного футляра -тяжелого, массивного, важного. В рытом сером бархате обивки таинственно темнело углубление для скрипки -- сюда в богатые створки пустой еще раковины-жемчужницы ляжет перл, творения Амати, чудо пальцев и слуха его, всплеск памяти его обо всем светлом и горестном, что довелось услышать и увидеть за долгий век. Антонио смотрел в пустой футляр и думал о том, что пустота эта -- ожидание перед священным таинством, волнующее неизведанным и тревожащее своей решенностью -- как постель новобрачных.