Визит к Минотавру

Я промолчал на всякий случай, а он, глядя в угол, где в клетке веретеном ходила огромная змея, сказал:

-- Биологически человеку предопределено стремление побеждать. Это условие -- непременное и естественное условие его существования. Поэтому люди ошибочно полагают, что и в сфере моральной залогом счастья является число одержанных ими побед -- в обществе, дома, на службе.

-- А что является счастьем? -- спросил я.

-- Познание самого себя. Познать себя можно только в покое. А покой мы обретаем, проходя сквозь боль и стенания. И познав покой, уже никогда не жалеешь о том, что было, не волнуешься о том, что будет, а просто живешь в настоящем, и ощущение этой осени, выгоревшего огромного неба над тобой, простора, воздуха, моря золотых листьев, всего прекрасного и ужасного мира вокруг -- вот счастье.

-- У вас идеалистическое мироощущение, -- сказал я нравоучительно.

-- Да как там ни называйте, -- усмехнулся Иконников, -- а для меня это так...

-- И змеи -- тоже счастье? -- спросил я ехидно.

-- А что змеи? Змеи -- это прекрасное творение природы, грациозное, смелое, полезное. И незаслуженно оклеветанное человеком из слабости и страха.

-- Н-да?--неуверенно бормотнул я.

-- Им даже разряд придумали оскорбительный -- "гады". Это же надо -гады? -- сказал он с недоумением.

-- Но они же и есть гады, -- сказал я, -- жалятся ведь, проклятью.

Он с сожалением взглянул на меня:

-- Тогда давайте запретим автомобили. Людей ведь давят, проклятые, -передразнил он меня.

-- Ну, это не сравнение, -- не согласился я.

-- Почему? Вполне правомерное сравнение, -- твердо сказал он. -Количество пострадавших от змеиных укусов по отношению к исцеленным их ядом гораздо меньше числа автомобильных жертв. Вот взгляните...

Иконников отдернул со стены занавеску, и зрелище я увидел кошмарное. Только теперь я понял, откуда идет все время беспокоивший меня шорох и еле слышное шипение -- стена за занавеской сплошь состояла из змеиных клеток.

-- Взгляните, какие красавицы, -- сказал Иконников, -- это королевская кобра...

Змея подняла расплющенную морду с черными обводами вокруг мертвых пуговиц-глаз и посмотрела на нас сонно, прожорливо-тупо.

-- А это южноамериканская змея фер-де-ланс, -- этот гад был похож на модные лет пятнадцать назад коричневые плетеные брючные ремни, только изо рта все время вылетал и мгновенно исчезал в пасти, будто ощупывал дорогу, раздвоенный, как рыбная вилка, язычок. -- Ее укус поражает человека, как выстрел в висок... -- продолжал Иконников. -- А это египетская кобра. Я ее называю "Нюся", старая моя приятельница...

-- Почему?

-- Укусила она меня как-то случаем...

-- И что?

-- Как видите -- отходили. Это зеленая мамба, очень полезная животина. Это австралийская тигровая змея. Никак я ее не приручу. Вот если она цапнет -- то все, пиши пропало. А это мой любимец -- крайт голубой...

Полутораметровое полено, серое, с еле заметным голубым отливом, как сгнивший ольховый ствол, валялось в клетке. Набрести на такого в лесу -обязательно наступишь. От этой мысли у меня прошел холодок по спине.

-- Вот наши среднеазиатские обитатели -- гюрзы и эфы, а это коралловый аспид...

Ничего омерзительнее этого аспида в жизни я не видел. Бледно-розовый, с коричневыми и золотыми разводами, гладкий, он свернулся пожарной кишкой, подняв над этим противным клубком заостренную синюю головку с невыносимо красными злобными глазами, тускло мерцавшими, как сигнал жуткой опасности -безжалостными, ледяными, спокойными. Змея была мне противна, но я не мог оторвать от нее взгляда, а она смотрела на меня, будто звала -- иди сюда, иди...

Я тряхнул головой, чтобы сбросить это наваждение, и увидел в последней клетке несколько ежей и большую рогатую жабу, и обрадовался им, будто где-то на полпути через Сахару встретил живого человека. Ежи суетливо топотали лапками, бегали по клетке, как по карусельному кругу, а жаба, добродушная, безобидная, старая, сидела в середине и дремала.

-- Не понравились, я вижу, вам мои питомцы? -- спросил с насмешкой Иконников.

-- А что же в них может понравиться? -- спросил я угрюмо. Иконников засмеялся:

-- Эх, люди, люди, как же закоснели вы в своих предрассудках. А то, что ядом этих гадов лечат от лихорадки, оспы, проказы, артритов, ишиаса, радикулита, эпилепсии, ревматизма -- это как?

-- Так если я от гриппа сульфадимизином лечусь, мне что -- формальдегид любить, что ли? : Он махнул рукой:

-- Не в этом дело. Просто отношение к змеям характеризует общую человеческую тенденцию слагать на других ответственность за свой страх, невежество, беспомощность...

-- Ну, не такие уж они плохие, люди-то. Нет смысла обобщать. Я хоть вас и моложе, но плохих людей повидал достаточно, и то...

-- Что "и то..."? Мол, лучше к людям относитесь? Так вы служитель закона, вам и полагается быть бесстрастным. Хотя бесстрастие закона -- одни пустые словеса.

-- Это почему?

-- Потому что закон претендует на роль высшей правды. А такой общей высшей правды, приемлемой для всех людей, по-моему, не существует. У каждого человека свои интересы, своя правда...

-- Закон наш является высшей правдой нашего общества и охраняет солидарные интересы большинства людей.

-- А! Большинство, меньшинство -- это категории не нравственности, а арифметики...

-- Но здесь арифметика неизбежно переходит в мораль...

-- А что такое мораль? Мы же с вами говорили про высшую правду. Она не может меняться как прогноз погоды, а каждое общество порождает свою мораль. И доведенная до каждого отдельного члена общества, эта мораль всякий раз деформируется. Так было, так и будет.

-- Отчего же у вас такой пессимизм?

-- Потому что я точно знаю, что общество нуждается в негодяях. Не будь их, не возникла бы разность нравственных потенциалов -- не появился бы ток общественной морали. И мораль отсчитывают не от высот добродетели, а от глубин негодяйства! Это как абсолютный нуль -- минус 273...

Я перебил его:

-- Абсолютный нуль -- это новорожденный младенец, не обладающий ни пороками, ни добродетелями. Общество и мораль формируют из этой психобиологической конструкции человека...