-- Вы кого-нибудь ждете еще?
Лаврова, засунув руки в карманы плаща, сердито смотрела на меня.
--Только вас, Леночка...
-- А что это?.. -- она показала на букет.
-- Цветы, -- сказал я. -- Вам.
Она небрежно кивнула головой -- спасибо, будто я каждый день подносил ей букеты. Особенно когда мы отправлялись на обыск. Наверное, это было написано на моем лице, потому что она засмеялась:
-- Как все злые люди, вы сентиментальны. Вы хотели бы, чтобы я бросилась к вам в объятья?
-- А почему вы так уверены, что я злой человек?
-- Не знаю. Мне так кажется.
-- А может быть, наоборот? Это у меня маска такая, а на самом деле я тонкий и легкоранимый человек? Где-то даже чувствительный и нежный? И воспитываю семь усыновленных сирот?
-- Так ведь не воспитываете же! -- махнула она рукой.
-- Тоже верно, -- согласился я. -- А что с Обольниковым?
Она взглянула на меня с сожалением -- ей, видимо, хотелось продолжить беседу о моих недостатках. Я бы, может, и не возражал, если бы нам не идти на обыск. А я уже и так сильно устал, спать сильно хотелось.
-- На билете есть серия и номер, -- сказала Лаврова. -- С Управлении пассажирского транспорта мне сказали, что это серия 1-го троллейбусного парка...
-- Это я уже знаю...
-- Тогда не перебивайте, -- сердито остановила она. -- В парке, в отделе движения значится, что серия ЩЭ-42... выдана на 20-й маршрут. Разряд билетов 423... выдавался в машине номер 14-76. Водители троллебуйсов на конечных остановках маршрута записывают в блокнот движения номеров билетов в кассах. На билете, найденном нами, номер 4237592. 16 октября водитель Ксенофонтов записал на станции "Серебряный бор" в 22.48 номер билета -4237528. Через 64 номера оторвал билет его хозяин. По расчетам Ксенофонтова, это могло произойти на перегоне от остановки "Холодильник" до остановки "Бега". А таксомоторный парк, в котором работает Обольников, находится как раз на этом перегона.
-- Это интересно, -- сказал я. -- Но 16 октября он уже...
-- ...был в больнице, -- закончила Лаврова. -- Я помню. Тем не менее пренебрегать этим раскладом мы не можем...
-- Не можем. Нам бы для этого кнута еще лошадь подыскать,-- сказал я. -- Некуда нам этот расклад приложить.
-- Так что, обыск не будем делать? Я подумал минуту, потом сказал:
-- Не знаю. Давайте пока просто поговорим с его женой.
-- В каком смысле?
-- В том, что Обольников сидит себе преспокойно вместе с остальными алкашами в клинике, а обыск мы будем делать у его жены. Ему-то плевать, такие стыда не знают, а ей позор на весь дом -- понятых ведь надо звать, соседей. А он и так ее в гроб раньше срока загонит...
Лаврова пожала плечами:
-- Вулканический всплеск сентиментальности. Я же говорила..,
-- Ага, -- кивнул я. -- Это у меня от злобности. Но тут ничего не поделаешь. Как сказал мне сегодня Иконников, у каждого своя правда.
Мы вошли в подъезд.
-- Давайте выкинем цветы, -- предложил я.
-- Зачем? -- Лаврова потянулась на цыпочках и положила букет на какой-то электрический ящик с нарисованным черепом. -- Назад пойдем, тогда заберем. А пока их черепушка постережет...
-- Вроде и грехов я таких не совершала, чтобы так строго взыскивалось, -- устало говорила Евдокия Петровна Обольникова. Руки ее, тяжелые, натруженные, бессильно лежали на столе.
-- Евдокия Петровна, мы же вас тоже расспрашиваем не потому, что нам другого занятия не найти, -- сказала Лаврова. -- Но ваш муж ходил в квартиру к Поляковым...
-- Не касаюсь я его, -- сказала женщина. -- Пропади он пропадом, мерзкий. Все, что мог, отравил, испоганил.
В комнате было удивительно пусто, необжито. Евдокия Петровна подняла на меня глаза и перехватила, видимо, мой взгляд.
-- Смотрите? Сарай наш пустой оглядываете? А что делать? Гена перед самой армией себе куртку кожаную купил, радовался, молодой ведь, -- ему, понятное дело, приодеться хочется. Недоглядела я, так этот проклятый унес ее и пропил. Все, что осталось, к дочке перенесла...
-- А где же вещи вашего мужа? -- спросила Лаврова.
-- А какие же вещи у него? -- удивилась Обольникова. -- Что на нем -вот и все его вещи. Дочка мне в кредит холодильник купила, так я к ней на неделю как уехала -- внучок прихворал, он и холодильник вытащил из дому. Так опился тогда, что чуть не помер. Одно жаль, что чуть не считается... Стыд ведь какой -- у человека внуки, а я за получкой его на работу езжу.
-- А как вы к нему на работу добираетесь? -- спросила Лаврова. -- Я имею в виду, транспортом каким?
-- Троллейбусом двадцатым, не на такси же. Ох, горе мое горькое. За что мне только причитается такое? И за душегубство каторгу на срок дают. А мне -- пожизненно.
Так мы и ушли, не узнав того, что знала и видела эта усталая, замученная женщина, истерзанная страхом и ожиданием позора.
Глава 6 Фаза испепеления
Каноник Пьезелло провел ладонью по шантрели, погладил изогнутым смычком басок, и протяжный, неслышно замирающий звук надолго повис солнечной ниткой в мягком сумраке мастерской.
-- Предай господу путь свой и уповай на него, и он совершит... -сказал каноник, и слова писания неожиданно прозвучали в этой длинной тишине угрозой. Неловко завозился в углу Антонио. Амати бросил быстрый взгляд на ученика, прошелся по комнате, задумчиво посмотрел в окно, где уже дотлевали огни позднего летнего заката. Негромко щелкали кипарисовые четки в сухих пальцах монаха, его острый профиль со срезанным пятном тонзуры ясно прорисовывался на фоне белой стены. Беззащитная и беспомощная, будто обнаженная, лежала на верстаке скрипка, и когда жесткая рука монаха касалась ее, у Антонио возникало чувство непереносимой боли, словно монах прикасался к его возлюбленной. А мастер Никколо молчал.
-- Ты же сам говоришь, Амати, что скрипка -- как живой человек... -говорил тихим добрым голосом каноник. -- И если дух твой чист и господь сам идет перед тобой, то святое омовение в купели только сделает ее голос чище и сильнее, ибо вдохнет в нее промысел божий. Отчего же ты упорствуешь?
Амати вновь медленно прошелся по мастерской, и Антонио заметил, что его учитель очень стар. Старик тяжело шаркал толстыми, распухшими ногами по полу, он грузно уселся в свое деревянное резное кресло, взял в руки скрипку, прижал ее к щеке, будто слушал долго ее нежное сонное дыхание, провел пальцами по струнам, и скрипка сразу ожила, и плач и смех, веселье и грусть предстоящего расставания рванулись в этом коротком случайном пиццикато, и в верхней комнате еще долго была слышна дрожь ее испуга.