-- И вы думали об этом, учитель, когда создавали свои скрипки? -спросил Антонио.
-- Да, всегда я думал об этом. Я никогда не работал в плохом настроении, чтобы хоть один надрез не получился у меня случайным, непродуманным, непрочувствованным. В этом и была та война, которую я вел всю жизнь, -- я давным-давно понял, что звук не получишь колдовством, омовениями и всей этой прочей ерундой. Я много лет назад понял, что все в мире управляется законами, и волшебный звук скрипки -- не более чем познанный закон. И законов звучания много, но большинства их мы не знаем, а они от этого не перестают существовать, и мы медленно -- терпением, памятью и умом -- находим истину, хотя объяснить ее не можем. Ощупью изыскиваем мы правду и как слепые запоминаем ее слабый рельеф, и по звуку знаем -- это хорошо! Много лет спустя объяснят, почему это так, а не иначе. Но кто-то должен идти впереди, первым сделать то, что до него было невозможным. И если ему это удается, то свою войну, для познания себя и счастья, он выиграл...
* * *
Григорий Белаш явился ровно в десять. Когда я читал протокол его первого допроса, я не обратил внимания на дату рождения и сильно удивился теперь -- лет ему было тридцать с небольшим, в общем, мы с ним были приблизительно ровесники. А я почему-то представлял себе старенького суетливого человечка в замызганном пальто -- не знаю уж почему, но именно так я представлял себе настройщика роялей. Он поздоровался и весело спросил:
-- Допрос второй степени с пристрастием?
-- Нет, -- сказал я. -- Будет просто допрос с пристрастием второй степени.
-- В школе это называется -- в квадрате.
-- Ага, в квадрате, -- подтвердил я.
-- За что же вы меня так? -- улыбаясь, взмолился он. -- В прошлый раз меня тут девушка в такой оборот взяла, что я сразу вспомнил про допровскую корзину Кислярского. Думал, что куковать мне тут, пока скрипку не найдут. Обошлось, однако, отпустила...
Он захохотал, искренне, от души, заразительно, и я сам невольно улыбнулся, представив себе сухой официальный тон Лавровой.
-- А вы ей, наоборот, понравились, -- сказал я.
-- Ну? -- воззрился он на меня с интересом. -- Не может быть! Если бы я это знал тогда, обязательно попросил бы телефончик. Это, наверное, очень волнует, когда к тебе приходит на свидание девушка, ты ее берешь нежно за талию, а там... а там... Пистолет! Жутко волнует...
Я пожал плечами:
-- Не знаю. Не пробовал. Чтобы с пистолетом... Он, видимо, хотел углубить экскурс в этот вопрос, но я спросил его:
-- Так во время кражи вы были в командировке, Григорий Петрович?
-- Чтоб мне с места не сойти, -- все еще весело сказал он, потом уже серьезно добавил: -- Я понимаю, вы меня не перешучиваться пригласили. И на мне, как на человеке, вхожем а дом Полякова, тоже лежит тень подозрения. Поэтому я готов с максимальной обстоятельностью отвечать на все интересующие вас вопросы...
-- Вот и прекрасно. Расскажите мне о вашей командировке.
-- Пожалуйста, -- он еле заметно пожал плечами, как человек, которого во второй раз спрашивают об одном и том же. -- Как вам известно, я работаю настройщиком музыкальных инструментов в филармонии. Если вы наводили обо мне справки, то уже знаете, что специалистов, равных мне по квалификации, в нашей стране еще трое: Исопатов, Гуревич и Косырев. Гуревич уже глубокий старик и почти не работает. А мы обслуживаем уникальные инструменты, которыми пользуются наши крупнейшие музыкальные мастера. Причем мы работаем всегда с инструментами, закрепленными за нами сугубо персонально...
-- Почему? -- спросил я.
Белаш еле заметно ухмыльнулся, и я понял, что его рассмешила моя неосведомленность.
-- Потому что у каждого из инструментов свой голос, и пианист-виртуоз, толкователь и интерпретатор, раз и навсегда привык к этому голосу. Он наизусть знает диапазон его звука, и звук подчиняется ему, как живой. Если я ошибусь в настройке и звук станет чуть-чуть выше или ниже, то я могу пианисту попросту сорвать концерт. То, чего никто и не заметит, не услышит, музыканту высокого класса режет ухо, как пилой.
-- Понятно. Дальше.
-- 14 октября, по-моему, это был четверг, я выехал в Ленинград, где пробыл по понедельник включительно, вернувшись в Москву во вторник. Отчет по командировке, счета и билеты мною сданы в бухгалтерию. Можете проверить.
-- Уже проверено, -- кивнул я. -- Все точно. С кем вы виделись в Ленинграде?
-- В хронологическом порядке?
-- Желательно.
Белаш почесал в затылке:
-- Тогда вы меня не торопите. Дайте вспомнить все по порядку...
-- А я вас и не тороплю. Вспоминайте.
-- Так, значит, с вокзала я поехал в гостиницу, номер мне был заказан в "Европейской". Оттуда пешком -- это напротив -- в филармонию. Освободился я там, наверное, часа в четыре и поехал на Мойку к Евгению Константиновичу Преображенскому. У него совершенно волшебный "Стейнвей", но жутко капризный. Вы бывали на его концертах?
-- Нет, только по радио слышал.
-- Ну, неважно. У Преображенского я пробыл до позднего вечера, хотя рассчитывал управиться в два счета. Группа высоких не строила... И, кажется, в этот день все. Да, точно, я собирался еще зайти к приятелям Медведевым, но было уже поздно, я поехал в гостиницу, позвонил Леше Медведеву, передоговорился на завтра и лег спать. На другой день я работал в консерватории, потом поехал к Медведевым, вернулся часа в три, будучи при этом крупно "под шафе". В воскресенье завтракал поздно, состояние у меня было несколько взвешенное, потом поехал, работал в филармонии, там познакомился с девушкой и вместе с ней ужинал в ресторане "Москва"...