Зазвонил телефон. Трубка тягучим голосом Халецкого сказала:
-- Тихонов? Здравствуйте, это я.
-- Здравствуйте, Ной Маркович, -- приветливо сказал я. -- Чем порадовать можете?
-- Этого я сам еще не знаю. Приходите в почерковедческую лабораторию, вместе посмотрим...
-- А есть на что смотреть?
-- Во всяком случае, интересный эксперимент я вам обещаю.
-- Сейчас приду. Подготовьте встречу... Халецкий засмеялся:
-- Тихонов, мне кажется, что под утро, когда сон особенно сладок, вам регулярно должно являться одно и то же видение...
-- А именно?
-- Солнечное утро, гром фанфар и трепет флагов. На открытой "Чайке" алого цвета подъезжаете вы к воротам Петровки, 38, а сотрудники уже все построены в каре. Вы сходите с подножки и начальник управления, естественно в парадной форме, рапортует: "Товарищ генеральный комиссар милиции..."
-- Такого звания нет, -- сказал я.
-- Было такое звание раньше, я помню.
-- Тогда подождем, пока его снова введут специально для меня, -засмеялся я и положил трубку.
У эксперта-почерковеда Ашукина на столе были разложены обгорелые обрывки листочков, которые мы подобрали в квартире Полякова. Халецкий подготовил их для исследования и теперь наши "халдеи" -- эксперты попытаются выжать информацию из ничего. Потому что листочки эти были ничем -- горстка обгорелых, с абсолютно неразличимыми надписями, грязных обрывков бумаги. И мне было немного смешно, что Халецкий называет их "документами для исследования"...
-- На документах есть поперечная линовка -- это затрудняет задачу, -сказал озабоченно Халецкий. Я промолчал, хотя был уверен, что затруднять там нечего -- пустое дело, никто еще не получил из ничего что-то.
Пинцетами с мягкими губками они удивительно сноровисто и точно брали горелые обрывки и укладывали на столик микроосветителя ОИ-18. Я уже видел однажды такую машину в работе -- невероятная комбинация из бинокулярного микроскопа и прожектора, бросающего тонкую -- спицей -- струю света.
-- Графитовый давленый штрих... повреждение... еще штрих... следовоспринимающий объект здесь уничтожен... идет анилиновая длинная запись... продольный ряд штрихов... давленые, глубокие... след шариковой авторучки... текст неразборчивый... -- Ашукин вперился в прибор и со стороны казался марсианским пришельцем с длинными трубчатыми глазами окуляров. Халецкий томился рядом -- ему тоже хотелось посмотреть, но здесь первое слово было за Ашукиным. А я сидел верхом на стуле и спокойно дожидался, я-то все равно в этом ничего не понимал. Да и не очень я верил в эту затею.
Ашукин поднял голову и спросил:
-- Есть такой музыкант -- Салерно?
-- Есть, -- быстро сказал Халецкий. -- Пианист Салерно, по-моему, его зовут Василий.
-- Тогда это листочек из книжки на букву "С", -- уверенно сказал Ашукин. -- Посмотрите...
Его место занял Халецкий. Он смотрел в бинокль прибора, и верхняя часть лица была будто закрыта такой чудной тяжелой маской, и я видел лишь его медленно, беззвучно шевелящиеся губы. Острый лучик, белый, пронзительный, бешено метался по обгорелому листку, потом замирал, полз по нему еле заметно, вроде он прощупывал его, чуть быстрее, быстрее, и снова начинал метаться по коричнево-черному клочку.
-- Я тоже хочу посмотреть, -- сказал я.
Халецкий, не отрывая глаз от прибора, твердо вывел меня из игры:
-- Вы здесь все равно ничего не разберете. Так, вот следующая фамилия -- Ситковецкий...
Похоже, что Халецкий может сейчас крупно посрамить меня с моими скептическими прогнозами. Он встал и сказал Ашукину:
-- Я думаю, надо документы испепелить. Ашукин согласно кивнул, а я заорал:
-- Да вы что? Только что какой-то текст появился, а вы уже отказываетесь?
Они с недоумением посмотрели на меня, потом громко от души захохотали. Вытирая слезу с глаза, Халецкий сквозь смех сказал:
-- Я ведь давно вам говорил, Тихонов, что дилетантство ваше до добра не доведет... -- И, отсмеявшись, объяснил: -- Документы находятся в стадии полусожжения и обугливания. Для исследования на макрорепродукторе их надо перевести в следующую фазу -- испепеления...
Ашукин закрепил листок на керамической пластинке, вложил ее в муфельную печь и включил рубильник. Затем они уселись и закурили, вот точно как плотники на перекуре, не спеша стали беседовать. Вернее, беседовал один только Халецкий, потому что, сколько я знаю Ашукина, он разговаривать на умеет, во всяком случае, очень не любит. Он прирожденный слушатель -добродетель, высоко ценимая Халецким. Говорили о том, что осень теплая, а грибов все равно мало, а плодожорку на даче лучше всего уничтожать трифинилфосфатом, скоро уже зима -- это солнышко, конечно, никого уже не обманет, хорошо бы внучку отдать в секцию фигурного катания, но некому водить ее на стадион, а пускать одну по городу боязно, движение на улицах стало совершенно сумасшедшее, а что будет еще, когда на всю мощность пустят автозавод в Тольятти, -- подумать страшно... Потом поговорили о том, выведут американцы войска из Вьетнама или переговоры в Париже -- это просто так, их обычные штучки.
А я сидел и думал о том, возродится ли истина из пепла, и можно ли получить что-то из ничего, и о том, что, наверное, нельзя никогда отрицать невидимое, вон вчера в "Известиях" писали об умельце, соорудившем замок, который умещается на торце волоса и который разглядеть невозможно, но он все-таки существует, этот замок.
-- Готово! -- сказал Ашукин и вынул из печи пластинку. Листок стал светло-серым и на нем отчетливее проступили какие-то непонятные значки. В комнате плавал ощутимый запах бумажной гари. Ашукин положил на несколько минут пластинку в охладительную камеру.
-- Вот это -- универсальная макрорепродукционная установка Маслова, -показал мне Халецкий сооружение, похожее на рентгеновский аппарат, только экран был не вертикальный, а горизонтальный.
Включили макрорепродуктор. На лист пал луч апакового освещения. Свет шел прямо из центра объектива, очень яркий, и в то же время я видел, что он совсем не дает тени. Они быстро меняли фильтры, подкручивали ручки настройки, отчего свет стал сине-зеленым, потом темно-красным, просто кровяным, и снова белым. На вакуум-экране изображение постепенно фокусировалось, а Халецкий, глядя в окуляр, командовал: