-- Правый подсвет больше, больше, еще пять градусов, еще немного... у штриха сильная тень... еще два градуса левый подсвет... меньше немного... о-то-то!..
Когда Халецкому надо было сказать "как раз", "в самую точку", он говорил "о-то-то". И я понял, что -- "о-то-то" -- из пепла поперла информация.
-- Взгляните в видоискатель, -- сказал мне Халецкий.
Я прижался к резиновой обивке бинокулярного видоискателя, еще теплой от лица Халецкого, и в первый миг ничего не увидел. Потом глаза привыкли к слепящей нереальности бестеневого освещения и на сером, как старый алюминий, листе для меня из ничего проступили светящиеся графитовые буквы-борозды: "СЛЕСАРЬ Д...Я... П...ША ТЕЛ. 157......2".
Цифра 2 была у самого края серого поля, будто специально обогнувшего ее, чтобы сохранить для нас, и дальше обрывалась -- пустой матовый отсвет пластины, на которой был укреплен листок, и все.
-- Не хватает в номере трех цифр, -- сказал я Халецкому. -- Это тысяча абонентов. Проверить их невозможно...
-- Здесь мы бессильны, -- развел он руками. -- Этот кусочек листа потерян безвозвратно...
И я понял, что ничего -- это то, что уничтожено, исчезло необратимо и навсегда. А если есть хоть малейшая зацепка, глубиной в микрон, можно карабкаться дальше.
Поляков был дома. У него начинался сильный грипп. Покраснел нос, припухли веки и каждый раз он по-кошачьи вкрадчиво чихал -- п-сь-с-т! И при этом смущался, отворачивался, чтобы утереться платком, и говорил мне виновато: "Ах, это все так некстати!", будто иногда кстати воруют скрипки "Страдивари" или простужаются кстати. Я спросил его об Иконникове, и он сразу погрустнел еще больше.
-- Несчастный, обиженный жизнью человек, -- тяжело вздохнул Поляков. -Про него легче всего сказать -- сам виноват. Но это ведь не совсем так...
-- Почему не совсем?
-- Не так это все линейно и не так явно, как кажется со стороны. Здесь всегда надо принимать во внимание личность Паши...
В комнате было сухо и жарко, остро пахло бороментолом и каким-то еще лекарством, по-моему, валидолом. На столе лежал раскрытый футляр, и в нем тускло светилось темное дерево скрипки. Я невольно покосился на нее. Поляков встал с дивана, запахнул длинный халат, который висел на нем, как на плечиках, подошел к столу, достал из футляра скрипку.
-- Это "Вильом", -- сказал он. -- Очень хороший инструмент...
Прошел смычком по напряженным сухожилиям струн, и жаркий стоялый воздух в комнате рванулся тонким быстрым смерчем. Поляков прикрыл глаза, и голова у него была наклонена к скрипке, будто он чутко слушал одному ему известные звуки дыхания маленькой деревянной груди с красивыми, нервно изогнувшимися прорезями под названиями эфы. Я не знаю, что играл Поляков, кажется, это называется рондо-каприччиозо, но звучало это поразительно, и я подумал о причудливых сплетениях судьбы, когда отменяется концерт, на который рвались сотни любителей и ценителей его таланта, а слушаю его я один -- ничего не понимающий в музыке сыщик...
И глядя на него сейчас, худого, в длиннополом халате, с припухшим желтым лицом и закрытыми глазами, я необычайно легко представил его молодым, почти сорок лет назад, когда я еще не родился, играющего в пустом гостиничном номере, ночью, после триумфа на концерте, в котором он сделал никем не замеченную ошибку во второй части композиции Гаэтано Пуньяни. А Иконников стоял за дверью и слушал, но не слышал колокола судьбы...
Поляков неожиданно перестал играть, положил скрипку в футляр.
-- Вильом был прекрасный мастер, -- сказал он. -- И всю жизнь мечтал сделать скрипку лучше Страдивари. В отдельных инструментах он почти достиг уровня кремонца, но обойти его так и не смог...
Мне очень хотелось задать вопрос, но перебивать я не решился, и Поляков сказал сам:
-- Есть люди, способные почти сразу раскрыть отпущенное им дарование. И тогда слушатели, критика, все окружающие присваивают ему титул гения, поскольку показанный им уровень рассматривают как аванс -- мол, все еще впереди, раз он так играет сейчас. Паша раскрылся мгновенно, и если бы он много работал, то еще некоторое время количественно рос. Но, во-первых, он мало работал, а во-вторых, он первым понял, что качественных сдвигов у него не будет. Все, что мог, он показал сразу.
-- Но он же сильный человек? -- спросил я
-- Паша? -- удивился Поляков. -- Полжизни Павел затратил на то, чтобы казаться не тем, кто он есть на самом деле. Он слабый и добрый человек. А все остальное -- так, позы, причудливые маски...
Я набрался духу и спросил:
-- Вы исключаете его причастность к краже?
Поляков смотрел на меня некоторое время с недоумением, будто я вдруг обратился к нему по-китайски, затем протяжно, медленно сказал:
-- Да вы что, молодой человек?! Павел Иконников участвовал в краже? Да вы что? -- И сразу же заговорил со мной официальным тоном; -- Я категорически протестую даже против предположений подобного толка!
И мгновенно преобразился из могучего, всепокоряющего таланта в беззащитного, наивного человека, отвлеченного от всей мирской грязи и подлости, доверчивого и естественного как ребенок.
-- Лев Осипович, у нас предположения называются версиями, и мой служебный долг состоит в том, чтобы проверить их все.
-- Но не такими же средствами! -- воскликнул он возмущенно.
-- А какими? -- рассердился я. -- Есть человек, о котором весьма плохо говорят, а он, в свою очередь, враждебно настроен к вам. Должен я проверить его отношение к факту кражи?
-- Ну почему же враждебно? -- жалобно сказал Поляков. -- Он немного сердится на меня и по-своему прав -- я мог бы уделять ему больше внимания...
-- Это подробность ваших давних взаимоотношений. А меня интересует положение вещей на сегодняшний день. И пройти мимо Иконникова я не могу!
-- Я понимаю, -- извиняющимся тоном сказал Поляков. -- Но это предположение так нелепо, извините меня...
-- Ладно, аллах с ним, с Иконниковым, -- сказал я. -- Мы расшифровали четыре цифры из телефона, который вам оставил слесарь. Вы не можете постараться припомнить остальное?