-- Я очень плохо запоминаю любые цифры, -- сказал он беспомощно.
-- Ну а как же вы обходитесь в городе без телефонной книги? У вас есть карманная книжка?
-- Нет. Нужные мне телефоны я запоминаю.,. -- он сконфузился и, застенчиво улыбаясь, закончил: -- ...по нотам.
-- Как? -- не понял я.
Он почему-то еще больше сконфузился:
-- Ну, можно же по нотному счету: до -- один, ре -- два, ми -- три, фа -- четыре и так далее... Мне так гораздо легче запоминать.
Я мгновение подумал, потом спросил:
-- И вместо цифрового сочетания у вас в памяти фиксируется нотная фраза?
Поляков кивнул:
-- Да. А какие вы расшифровали цифры? Может, мне это напомнит что-то? Я ведь своей рукой записывал номер.
-- Три первых -- 157 и последняя -- 2. Три цифры в середине утеряны.
Поляков что-то быстро промычал под нос, задумчиво сказал:
-- До-соль-си... ре. До-соль-си... ре. Мне помнится, это был какой-то ужасный набор звуков, он просто резал ухо. До-соль-си... ре...
Он встал, подошел к роялю, и начал наигрывать какие-то музыкальные фразы, и начало в них во всех было одинаковое, а потом он что-то импровизировал, подбирал, как неопытный музыкант подбирает нужную ему мелодию. Маленькая безобразная мелодия, которая была мне сейчас важнее всех симфоний на свете.
-- Да, я просто уверен -- до-соль-си-си-фа-ля-ре, -- сказал Поляков. -- Я не думаю, что ошибся. Это было до-соль-си-си-фа-ля-ре!
-- Переведите, -- попросил я. -- Я боюсь ошибиться.
-- 157-74-62.
Глава 7 Гениален, как Роде, и так же несчастен
Антонио Страдивари учился у Никколо Амати тысячу дней -- без малого три года. Была весна, река Треббия, напоенная голубыми снегами ломбардских Альп, с шумом и шелестом несла свои серые воды мимо маленького, залитого солнцем городка, сиреневыми цветами дымились персиковые сады, и Антонио не покидало ощущение, что все это ликование природы -- только декорация на празднике его жизни. Он был счастлив.
Ахиллино Парелли, контрабандист, спекулянт и вор, привез наконец из Специи, где он водил делишки с приходящими на галерах трапеэундскими турками, глиняный сосуд с густым, чуть-чуть желтоватым молоком -- ядовитым соком растения эуфорбия маршаллиана, цветущего в высоких горах, отделяющих Европу от Азии. Это был вожделенный кавказский молочай.
Молоко эуфорбии клеилось к рукам, сразу застывая грязными, черными струпьями -- трижды растворял его Антонио, перегонял, чистил, отстаивая в колбе прозрачный экстракт. Это была последняя добавка в секрете сокровенного лака. Антонио уже давно понял, что ядовитый сок молочая необходим для получения лака Амати, но десятки перепробованных им видов молочая, давая нужный звуковой эффект, уничтожали цвет и красоту лака. И вот, наконец, эуфорбия маршаллиана дала и звук, и окончательный цвет лака -бледно-желтый, с легким блеском, подобный старому левантийскому золоту...
Никколо Амати окунал пальцы в горячий лак, растягивал на руке его тугую тягучую пленку, нюхал, кисточкой наносил его на дощечки грушевого дерева и быстро водил ими над пляшущим огоньком каганца, а затем тер дощечку полой суконного камзола -- согретое лаком, ласково переливалось живым цветом дерево, каждое волокно было видно на просвет.
Антонио, внимательно следивший за действиями старика, захохотал, подбежал к нему и обнял Никколо за плечи:
-- Учитель, ваши сомнения напрасны! Это лак рода Амати!
Мастер осторожно снял руки ученика со своих плеч, бросил дощечку на верстак, устало потянулся и сказал:
-- Пора обедать. Скажи, чтобы нам подали еду сюда...
Они с аппетитом поедали говядину со сливами, сыр, макароны, запивали прошлогодним джинцано, и Антонио, захмелевший от сытости, хорошего вина и счастья, объяснял мастеру, почему он догадался, что именно эуфорбия маршал-лиана нужна для лака Амати.
Никколо Амати поднял тяжелую голову, посмотрел на радостного Антонио и грустно сказал:
-- Люди никогда не занимались бы землепашеством, если бы столько же снимали в урожай, сколько засеяли...
Антонио удивленно воззрился на учителя.
-- Добрый урожай -- только плата за труд человека. Дело в том, что ни я, Никколо Амати, ни отец мой, ни дядя, ни дед Андреа никогда не использовали в своем лаке эуфорбия маршаллиана...
Страдивари начал стремительно бледнеть, а Никколо сказал торжественно и грустно:
-- Сегодня самый счастливый день моей жизни. И самый горестный, потому что является он знамением моего конца. Ты ведь сварил вовсе не лак Амати...
Антонио так рванулся из-за стола, что деревянная резная скамейка упала на пол. Амати так же неспешно закончил:
-- Это лак Страдивари. И он... лучше знаменитого лака Амати...
Антонио хрипло сказал:
-- Учитель... Амати перебил его:
-- Не называй так больше меня, сынок. Ты больше не ученик. Ты мастер, и сейчас я счастлив, что спустя века люди будут вспоминать обо мне хотя бы потому, что я смог многому научить тебя. Ты сделаешь гораздо больше, чем я.
-- Больше нельзя, -- искренне сказал Антонио. -- Больше -- это бессмертие... Амати засмеялся:
-- Разве тебе никто не рассказывал о бессмертии моего деда?
Страдивари покачал головой.
-- Все наши скрипки вырезаны из грушевого дерева. Может быть, это потому, что из-за груши дед Андреа претерпел будучи еще совсем маленьким. Произошло это более ста лет назад. Их сосед был скрипичным мастером, и дед целые дни проводил у него в мастерской, глядя на работу мастера. Однажды соседу понадобилось грушевое полено для верхней деки, и тогда дед, зная, что его отец в отъезде, велел слугам спилить в саду все грушевые деревья для мастера. Прадед был, видать по всему, крутой человек, потому что, вернувшись, он пришел в такой гнев от самоуправства мальчишки, что просто-напросто посадил его в тюрьму.
Глупые и злые люди рассказывали потом, что от испуга у мальчишки помутился разум. Выйдя из тюрьмы, он не вернулся домой, а стал подмастерьем у соседа и с тех пор всю жизнь строил скрипки. Когда он создал первую виолу да гамбу, ему было семнадцать лет. В этот день в мастерскую забрел сумасшедший музыкант Маурицио -- оборванный грязный старик с клочковатой нечесаной бородой. Он ходил по улицам Кремоны и играл около всех домов по очереди, и никогда не брал ни одного байокко платы. Никто не знал, где он ночует и что он ест. О нем говорили, будто он колдун, потому что он умел играть на всех инструментах и играл блестяще, а жил всегда бесприютным, нищим бродягой. Вот этот Маурицио послушал, как звучит виола да гамба моего деда, и предложил ему обмен: дед отдаст ему инструмент, а Маурицио откроет ему тайну жизни. Дед согласился -- каждый человек в семнадцать лет хочет заранее узнать тайну бытия. И тогда Маурицио сказал деду, что тот должен сделать еще триста девяносто девять инструментов -- на четырехсотой скрипке его ждет бессмертие.