-- Сколько лет старушенции-то вашей?
-- Много, -- покачал головой Бабайцев. -- Наверное, к пятидесяти тянет...
Он неожиданно засмеялся:
-- Смехота! Ухажер у нее... Раз в месяц заходит, так она вот уж к этому событию готовится!.. Прическу в парикмахерской накручивает, разносолов всяких наготовит, наворотит на стол угощений разных...
-- Да-а? -- заинтересовался я. -- А кто он такой? Бабайцев мгновение удивленно смотрел на меня, потом махнул рукой:
-- Да вы не думайте даже! Этот не то что слесарить, он, по всему видать, напильник на витрине только и видал. Такой дядя чистоплюистый...
-- Лет? Лет сколько? -- спросил я.
-- Кому? -- показал белые кроличьи зубы Бабайцев.
-- Ну, не мне же! Дяде сколько лет?
-- Лет шестьдесят, думаю, с хвостиком, -- неуверенно сказал Бабайцев. -- Я к нему не присматривался... Сутулый он, помню, с острой бородкой...
-- Рыжий, очень бледный? Еле заметная седина, глаза светлые, крупные? Нос прямой, длинный? Так выглядит дядя? -- спросил я.
-- Так, -- настороженно кивнул Бабайцев. -- А у вас в розыске фигурант такой есть?
-- Похожий на него, -- уклончиво сказал я. В прихожей хлопнула входная дверь, мы оба замолкли, и я услышал неспешные, усталые шаги -- паркет скрипел медленно, тяжело, ритмично. Звяканье ключей, щелчок замка, шорох двери, тишина.
-- Это Филонова пришла, -- почему-то шепотом сказал Бабайцев, будто она могла услышать наш разговор из своей комнаты. Мы посидели некоторое время молча, потом я сказал ему:
-- Запомните, что для ваших соседей я агитатор. Пока не надо давать лишних поводов для разговоров. Кроме того, я не хочу, чтобы рыжий дядя знал о моем визите сюда. Понятно?
-- Так точно. Вы с ней будете разговаривать?
-- Да. Но сначала я коротко переговорю с Игнатьевым -- агитаторы, в отличие от сыщиков, уделяют внимание всем...
Может быть, у нас с Бабайцевым были разные представления о возрасте или рядом с его девочкой-женой Филонова ему и впрямь казалась старушенцией, но я увидел интересную женщину средних лет. Конечно, она была уже немолода, но оттого, что не пыталась этого скрыть теми тщетными ухищрениями, к которым прибегают женщины в пору своей поздней осени, добиваясь обычно обратного результата, Филонова никак не могла быть отнесена к старухам. Седая моложавая женщина с ровным персиковым румянцем на добром круглом лице. Через пять минут разговоров про житье-бытье я убедился в ее огромном, просто глобальном доброжелательстве ко всему сущему и прямо-таки неправдоподобной, вулканической разговорчивости. Она исходила из нее широкой неиссякаемой полноводной рекой, причем речь Филоновой напоминала песню степного чабана: что вижу -- о том и пою. Раиса Никоновна Филонова говорила обо всем, что попадалось ей на глаза, и обо всем неизменно добро, ласково, тепло. А поскольку в течение всего разговора я, не отрываясь, рассматривал портрет на стене, она в конце концов перехватила мой взгляд. Она сделала паузу и сказала торжественно, с придыханием:
-- Это великий музыкант...
-- Да? -- еле заметно "отметился" я. Этого было вполне достаточно.
-- Павел Петрович Иконников. Он разделил судьбу великого Роде.
-- В каком смысле?
-- Он гениален, как Роде, так же неуверен в себе и так же несчастен...
Я сочувствующе покачал головой. Но Раиса Никоновна уже включилась в тему, по-видимому, ей наиболее близкую и волнующую, и моя реакция ее интересовала меньше всего.
... -- Пьер Роде был слишком велик и прославлен, чтобы обращать внимание на козни соперников, и это погубило его. Газеты, рецензенты охаивали его технику, утверждали, что он стал в своем искусстве холоден и труслив, что он упрощает сознательно наиболее трудные места. И он не перенес этого, в полной мере испив горькую чашу зависти и наветов.
-- А Иконникова вы лично знали? -- перебил я ее.
-- Он единственно близкий мне человек, -- сказала она спокойно, просто, как о вещи само собой разумеющейся. -- Я живу только для того, чтобы хоть в чем-то быть ему полезной...
Я и воспринял это как должное. Иконников, опустившийся, озлобленный на все и на всех, одинокий, пьющий, конечно, должен был найти себе такую женщину, главной жизненной функцией которой является сочувствие и милосердие. Они -- два полюса -- создавали между собой необходимое жизненное напряжение.
-- Конечно, если бы не трагическая судьба Павла Петровича, мы бы никогда и не встретились, -- говорила Филонова. -- И я понимаю, что никак не могу ему заменить тот мир, что он потерял. Но моя любовь и почитание его -все, что осталось у него из той, прежней жизни...
-- А вы давно знаете Павла Петровича? Она грустно усмехнулась:
-- Считайте, что всю жизнь. Мои родители были скромные музыканты, беззаветно любившие искусство. В тринадцать лет они привели меня в концерт, где солировал Павел Петрович. Это было волшебство, и я смотрела на него, как на чародея. Я помню, как они прилетели с Львом Осиповичем Поляковым победителями парижского конкурса -- молодые, счастливые, прекрасные, в светлом нимбе славы и таланта. А лично познакомились мы много лет спустя после войны...
Она замолкла, и я испугался, что она сменит тему разговора, поэтому быстро сказал:
-- Необычайно интересно...
-- Да, интересно, -- согласилась она. -- Мои родители умерли во время блокады, а я после эвакуации из Ленинграда была очень слаба, и меня временно устроили на легкую работу -- в консерваторию, в концертный зал. Но потом я привыкла к этому непрекращающемуся празднику музыки и осталась там на всю жизнь, да и сейчас там работаю.
-- Раиса Никоновна, а отчего же Иконников перестал концертировать?
-- Я ведь говорила уже, что он повторяет в новой вариации судьбу Роде. К гениям все пристрастны, все требуют, чтобы он оставался гением всегда, а он человек -- у него тоже могут быть неудачи, срывы, что-то не получаться. А от него требуют постоянно быть лучше всех, и то, что прощается среднему исполнителю, никогда не забывают таланту...
-- И Павел Петрович сорвался?
-- Да, это было во время войны. Они с Поляковым должны были приехать в Ленинград, дать концерт для осажденного города. Это действительно было очень важно -- концерт двух выдающихся музыкантов, несмотря на бомбежку, голод, стоящих рядом немцев. И Поляков приехал...
-- А Павел Петрович?
Филонова задумалась, будто в тысячный раз решала давным-давно решенную задачу, на которую уже есть ответ в конце учебника, -- можно при желании справиться, но все-таки оставалось там что-то неясное, теребящее, волнующее, непонятное во внутреннем механизме решения.