-- Здравствуйте, это Тихонов. Вы мне звонили сегодня, я только что узнал.
-- Да, я вас разыскивала по поводу Обольникова. Я не знаю, какие у вас планы, но я собираюсь завтра решать вопрос о нем...
-- В каком смысле? -- удивился я.
-- Мы его завтра или выпишем, или будем оформлять принудительное лечение на режиме...
-- А что случилось?
-- Сегодня совершенно случайно санитарка обнаружила у него пузырек с соляной кислотой...
-- С соляной кислотой? -- не понял я.
-- Да. Опытные алкоголики, попадающие к нам, пьют ее в слабом растворе -- действие всех препаратов от этого нейтрализуется.
-- Подождите, так ведь весь эффект лечения пропадает? -- никак не мог сообразить я.
-- Ну конечно! -- сказала сердито Константинова. -- Чего здесь непонятного -- эффект лечения основан на возникновении биологического неприятия организмом алкоголя. А они, видите ли, не хотят лишать себя этого удовольствия...
-- Но ведь Обольников сам явился в клинику для прохождения лечения?
-- Не знаю, -- устало сказала Константинова, -- не знаю, зачем он это сделал. Может быть, у него были какие-то иные соображения.
-- А как он себя вообще вел последние дни?
-- Плохо. Грозился и упрашивал выпустить его из клиники, требовал отдать его одежду и отпустить. Я, естественно, отказала.
-- Просил одежду? -- переспросил я и вспомнил пустой гардероб в его комнате. -- Доктор, если я сейчас приеду к вам, вы сможете показать мне его одежду?
-- Сейчас нет сестры-хозяйки, а ключи от кладовой у нее. Приезжайте завтра с утра -- я сменяюсь в десять.
-- Хорошо. До свидания...
Наконец закончился этот долгий трудный день.
Глава 8 Человека к благу можно привести и силой
Мастер Страдивари еще триста дней работал у старого Никколо Амати. Амати мучился ногами -- они опухли чудовищно, превратившись в бесформенные ватные колонны. Ему стало тяжело работать у верстака, и он заказал себе высокий стульчик, вроде тех, что делают для детей, которые еще не достают до стола. И каждый день, кроме первого дня пасхи и рождества, он медленно, тяжело спускался по лестнице в мастерскую и строгал, пилил, вырезал и клеил скрипки, альты, виолончели.
Накануне страстной пятницы лекарь дон Себастиано пустил ему кровь, и мастер Никколо был слишком слаб, чтобы работать, но в мастерскую спустился и, сидя на своем стуле, смотрел, как Антонио натягивает струны на новую скрипку. Смотрел сердито, неодобрительно, потому что вся затея с этой скрипкой казалась ему глупой, недостойной серьезного мастера. Страдивари потратил на нее много месяцев, а в мире нет такого фокуса, на который великий мастер может тратить столько времени. А эта скрипка -- просто фокус, прихоть, пустой каприз таланта.
-- Такие штуки уже пытался сделать один мой ученик, -- недовольно говорил Амати. -- Он пытался построить скрипку из волнистого клена -- не получилось, потом он вырезал виолончель из альпийской сосны -- ее нельзя было слушать, как колодезный ворот...
Антонио от удивления чуть не выронил скрипку из рук:
-- Учитель, у вас были ученики? Я слышу об этом впервые!
Что-то похожее на румянец выступило на бледных отечных щеках Амати -он понял, что проговорился. И острые сердитые глаза покрылись тусклой пленкой старческой бессильной слезы.
-- Я не люблю вспоминать об этом, потому что память о нем вызывает в моем сердце горечь.
-- Он оказался плохим человеком?
-- Нет, скорее я оказался глупым человеком.
Мастер смотрел в растворенное окно, туда, где по ярко-синему небу Ломбардии бежали на север к Альпам причудливые стада облаков. Одуряюще пахли азалии, и одинокая птичка в саду все время испуганно вскрикивала -чью-итть! И все это так не вязалось со старостью, болезнью, бессилием, когда сам Страдивари чувствовал в своем сухом костистом теле одновременное биение тысячи быстрых, веселых и сильных пульсов...
-- Его звали Андреа Гварнери, -- сказал мастер Никколо, не заботясь о том, чтобы перекинуть хоть какой-то мост через паузу, наполненную тишиной, запахом цветов, бесследно растворившимися десятилетиями. -- Когда он пришел ко мне, ему было столько же, сколько тебе сейчас. Я стар, чтобы лицемерить, поэтому я могу тебе сказать правду -- он был талантливее тебя. Опытный садовник может много рассказать о цветке, который еще не раскрылся. А я уже был достаточно опытен, и очень скоро понял, что искусство моего ученика через несколько лет сравняется с моим. Его ждало бессмертие. Но людям останешься ты, а не он.
-- Почему? -- сердито, обиженно спросил Антонио.
Амати глянул на него искоса и усмехнулся:
-- Не обижайся, сынок. Обижаться на правду глупо. Человек должен точно знать, чего он стоит. Андреа Гварнери погубил себя потому, что не знал своей настоящей цены. Он знал о своей талантливости, но не знал или не хотел знать, что при этом он ленив, легкомыслен и духовно слаб.
-- Он не любил работать? -- спросил Страдивари.
-- Как тебе сказать? Очень быстро он придумал лучший, чем у меня, математический формуляр обеих дек, он совершенно волшебно компонировал эфы и дужку. Но он так и не смог найти секрет лака. Понимаешь, везде, где требовалась настойчивость и прилежание, там кончался Гварнери. Он отличался от тебя тем, что ты живешь, чтобы придумывать новые скрипки...
-- А он? -- настороженно спросил Антонио.
-- А для него это была одна из многочисленных забав в жизни. Он строил удивительную скрипку и на другой день исчезал на неделю с какими-нибудь бродягами и блудными девками, пьянствовал, устраивал драки, из озорства взорвал доганьерскую заставу на границе герцогства Веронского, за что его посадили в тюрьму. Андреа скакал на лошади, как кирасир, и дрался на шпагах, как пьяный мушкетер. Он играл в карты и дружил со всеми ливорнскими ворами. Андреа был жуликоват, как генуэзец, весел, как неаполитанец, и зол, как сицилиец. Побожиться на библии в заведомой лжи ему было как высморкаться. В конце концов я прогнал его -- он взял мою скрипку и на деке приписал: "...и Андреа Гварнери" -- и продал ее богатому купцу из Павии.