-- И были тысячу раз правы! -- с сердцем воскликнул Антонио. -- Он же самый настоящий вор!
-- Да, -- задумчиво сказал Амати. -- Я был тогда очень сердит. И все-таки моя вина в том, что я не смог из него сделать великого мастера. Тогда я не понимал, что человека к благу можно привести и силой...
-- Добро нельзя внушить силой, -- сказал Страдивари.
-- Но силой можно победить зло, -- нахмурился Амати. -- Зло жило в нем самом, как демон. И этот демон праздности, жадности и тщеславия оказался сильнее Гварнери... А я -- я не сумел помочь ему... С тех пор слоняется по свету пустое обличье человека и утверждает, что его зовут Андреа Гварнери. Но это вранье: я могу присягнуть, что мастера Гварнери сожрал изнутри маленький злой демон, рожденный его алчным и суетным сердцем...
Страдивари уже не слушал учителя -- погруженный в раздумья, он мерил широкими шагами мастерскую, рассеянно бормоча:
-- Значит, он тоже искал в этом направлении...
Амати смотрел на новую скрипку, потом сказал:
-- Чувствительность ели и клена очень различна. -- И с сомнением покачал головой.
-- Но в этом же все и дело! -- воскликнул Страдивари. -- Ель гораздо чувствительнее клена. Поэтому я рассчитал так, что скорость колебания нижней кленовой деки относительно верхней -- еловой будет на одну четверть меньше. Каждая из дек будет иметь совершенно самостоятельный звук, но диапазон составит ровно один тон, и они неизбежно должны слиться и родить совершенно новое, доселе неслыханное звучание...
-- А в каком положении деки будут давать резонанс? -- недоверчиво спросил Амати.
-- Вот этого мне и было всего труднее добиться! -- со счастливой улыбкой сказал Страдивари. -- Я подгонял их восемь недель!
Амати долго молчал, потом пожал плечами и сказал:
-- Сынок, ты в этом уже понимаешь больше меня. Я знаю только, что в жизни столкновение двух разных и сильных характеров может породить взрыв. Может быть, в звуке он родит гармонию...
Великий мастер Никколо Амати был болен, стар и утомлен жизнью. Он не знал, что его ученик Антонио Страдивари открыл новую эпоху в истории музыки...
* * *
На улицу Радио я приехал в девять. У Константиновой было бледное утомленное лицо, синева полукружьями легла под глазами, четче проступили обтянутые прозрачной кожей скулы, губы поблекли, выцвели.
-- ...А почему вас интересует его одежда? -- спросила она.
-- Потому что дома у него ничего больше нет...
-- Понятно, -- кивнула Константинова. -- Вот опись его имущества, принятого на сохранение.
Я быстро просмотрел листок, исписанный вкривь и вкось фиолетовыми буквами. Пиджак коричневый, брюки х/б, рубашка синтетическая, майка голубая, кальсоны, полуботинки бежевые, ключи, паспорт, 67 копеек.
Ключи, ключи мне надо было посмотреть!
Кладовая находилась на втором этаже, рядом со столовой, в том коридоре, где Обольников устроил нам с Лавровой "волынку". Мне бы не хотелось встретить его в этот момент, но поскольку бутерброд всегда падает маслом вниз, то уже на лестничном марше я увидел сияющую рыбью морду. Он мельком поздоровался со мной и сказал Константиновой:
-- Доктор, просьба у меня к вам будет полносердечная. Уж не откажите мне в доброте вашей всегдашней...
-- Слушаю вас, -- сухо сказала она.
-- Просился я выписать меня по глупости и моментальной душевной слабости, так как от лечения и всех выпавших на меня переживаний ослаб я организмом и духом. Но понял я в раздумьях своих, что, причиняя некоторые притеснения и ущемления, только добра и здравия желаете вы мне. Поэтому одумался я и прошу не выписывать меня, а лечить с прежним усердием и заботой...
От его ласкового простодушного нахальства у меня закружилась голова. Константинова полезла в карман халата за сигаретой, да, видно, вспомнила, что курить в лечебном корпусе нельзя, потерла зябко ладони, спросила прищурясь:
-- Значит, вещи можно не отдавать и вас не выписывать?
-- Не надо, не надо, -- ласково, весело закивал Обольников.-- Уж потерплю я, помучусь маленько выздоровления ради.
Константинова посмотрела на меня вопросительно. Я сказал:
-- Далеко не уходите, Обольников. Вы можете мне понадобиться.
-- Хорошо и ладненько, -- радостно согласился он, и я готов был поклясться -- в мутных бесцветных глазах его сверкнуло злорадство, только понять я все не мог, что это могло его так обрадовать.
Сестра-хозяйка открыла дверь в кладовую -- небольшую комнату, уставленную маленькими фанерными шкафиками -- точь-в-точь, как в заводской или спортивной раздевалке. На шкафчике с черным жирным номером "63" была приклеена бумажка -- "Обольников С. С.". Сестра вставила ключ в висячий замок.
Вот тут-то и произошел один из тех случаев, о которых принято полагать, будто они управляют путями закономерностей. Я так и не понял впоследствии, то ли у Обольникова не выдержали нервы, то ли он стал жертвой своей дурацкой примитивной хитрости, но когда сестра вставила ключ в замок, у нас за спиной раздался резкий скрипучий голос Обольникова:
-- Это что такое? Вам кто давал разрешение копаться в моих вещах?
От неожиданности у сестры сильно вздрогнули руки и замок вместе с петлей выпал из дверцы шкафика. Замок повис на второй петле, а на его дужке бессильно моталась, еле слышно позванивая, петля, выскочившая из дверцы...
-- Вы зачем туда лезете? Разрешение на такие безобразия имеются у вас? -- во всю силу нажимал на голос Обольников.
На сером кафельном полу сиротливо валялся шурупчик. А петля-то на трех должна была крепиться к дверце. Видать, и этот -- единственный -- был привернут кое-как, держался на соплях. В том-то и дело: Обольников обскакал меня. Я вот ждал прихода сестры-хозяйки, а он ждать не стал. Молодец, Сергей Семенович, ай да молодец!
-- Теперь вы понимаете, почему он передумал выписываться? -- повернулся я к Константиновой. Но она еще этой конструкции продумать до конца не успела и смотрела на меня с недоумением.
-- Что же это деется вокруг такое? -- надрывался Обольников.-- Земля, что ли, вовсе бессудная стала?
-- Замолчите, Обольников, -- сказал я злобно. -- Вот предписанное прокурором постановление на обыск в вашей квартире. Оно включает личный обыск.
Он замолк и долго внимательно смотрел мне в лицо неподвижными водянистыми глазами, только кончик носа чуть подрагивал. Потом он спокойно спросил: