Визит к Минотавру

-- Точно. Напарник слесаря отвлекал внимание, чтобы тот мог снять слепки ключей. В этом ракурсе событий роль Обольникова мне совершенно непонятна...

-- А Иконников? -- спросил комиссар. -- Что про него думаешь?

-- Не знаю, -- покачал я головой. -- Человек он, конечно, неприятный...

Комиссар засмеялся:

-- Хороший аргумент! Ты вот спроси Обольникова, он тебя как -- приятным человеком считает?

-- Так я и не говорю ничего. Но самостоятельная версия "Иконников -похититель скрипки" исключает версию с участием Обольникова.,.

Комиссар посмотрел на меня поверх очков:

-- В таких сложных материях я бы не пренебрегал вводными словами: "мне думается" или там "вполне допустимо"...

-- Можно и так, -- согласился я. -- Это подипломатичнее будет. Но штука в том, что я действительно уверен -- нет между Иконниковым и Обольниковым никакой связи.

-- Во всяком случае, внешней никакой связи не видно, -- поддакнул мне ехидно комиссар. -- А когда Иконников последний раз был у Полякова? Ты не поинтересовался?

-- Почему не поинтересовался? Последний раз он был там лет двенадцать назад...

Ответил и понял, что комиссар что-то знает, что-то очень важное, и сознательно скрывает это, "заводит" меня сильнее. Комиссар откинулся в кресле, посмотрел на меня, потом открыл ящик стола и достал оттуда почтовый конверт.

-- На, почитай, -- протянул конверт с исполненным шариковой ручкой адресом: "Петровка, 38. Начальнику уголовного розыска". На тетрадном, в линейку, листе бумаги аккуратным почерком было написано:

"Прошу внимательно прочитать мое письмо и подумать над ним всерьез. В случае, если это не относится к вашей компетенции, прошу переправить его в надлежащие органы. В ночь, когда была совершена кража в квартире Л. О. Полякова, я совершенно случайно оказалась около его дома и видела, как П. П. Иконников выходил из ворот его дома с небольшим свертком в руках. Все эти дни я нахожусь в тягостном положении. Дело в том, что мы все -- Поляков, Иконников и я -- хорошо знакомы между собой, и если Иконников не имеет никакого отношения к краже, то, заявив о том, что я видела его в эту ночь на месте преступления, я бы поставила себя в ужасное положение. Но и судьба Полякова мне слишком дорога, чтобы занять просто нейтральную позицию. Может быть, я не набралась бы мужества и не написала этого письма, но вчера я видела Иконникова, совершенно пьяного, он много болтал и, между прочим, сказал мне, что ждет какой-то депеши, и тогда, мол, все будет в порядке. Я всерьез обеспокоилась, что речь идет о судьбе бесценного инструмента. Поэтому я приняла решение написать вам, чтобы вы проверили это обстоятельство. Если вы соберете серьезные доказательства вины Иконникова, то я тоже дам соответствующие показания. В силу изложенных мною причин я не могу назвать своего имени, хотя понимаю, что это гадко. И все-таки не судите меня строго -- не так легко сказать в лицо хорошо знакомому человеку, что он вор, не испытывая при этом достаточной уверенности в справедливости подобного чудовищного обвинения".

Я сложил лист, спрятал его в конверт, вернул комиссару. Он усмехнулся:

-- Чего же ты мне его даешь? Зарегистрируй, подшей в дело и работай...

-- Значит, все-таки Иконников? -- подумал я вслух. -- А вдруг нас наводят?

-- Может быть, и наводят. Хотя по настрою письмо выглядит правдоподобно.

-- Я себе с этим делом мозги вывихну, -- сказал я.

-- Ничего, -- успокоил комиссар, -- мы тебе их обратно вправим. Как ты думаешь, кто бы мог написать это письмо? Я отрицательно покачал головой.

-- Идеи есть? -- спросил комиссар.

-- Есть. Надо получить у прокурора санкцию на перлюстрацию корреспонденции Иконникова...

-- Изумительная идея. По своей находчивости и остроумию. Но допустим. И что тогда?

-- Если письмо не липа, настоящее если это письмо, то можно будет перехватить депешу. А если письмо -- навет, никакого ущерба от этого Иконникову не будет...

-- Резонно. Но безнравственно. Не подходит, -- отрезал комиссар.

-- Почему?

-- Потому что нас с тобой судьба определила в дерьме барахтаться. И есть только одна возможность самому не обмараться -- под наши с тобой благородные цели подкладывать только чистые методы.

-- Я, между прочим, не любовной перепиской соседей интересуюсь, -сказал я сердито.

-- Еще бы не хватало, -- хмыкнул комиссар. -- Если бы ты располагал неопровержимыми доказательствами, что Иконников преступник, я бы согласился на такую меру. В целях его изобличения и возвращения похищенного. Но ты хочешь использовать чрезвычайное оперативное средство для того, чтобы проверить -- вор Иконников или это нам только кажется. Такие опыты следователя знаешь куда могут завести?..

Комиссар присвистнул, выразительно присвистнул, посмотрел с интересом на меня -- что, мол, я ему еще скажу. А я ничего не сказал. Чего мне с ним говорить. Он и понял это, потому что, помолчав некоторое время, сказал не спеша;

-- Я вижу, недоволен ты мной, Тихонов. Но ничего не поделаешь, придется тебе смириться с моим решением. Вот сядешь на мой стульчик через сколько-то годков, тогда и покомандуешь в соответствии с законом и своим правосознанием.

Я промолчал, пожал плечами -- чего говорить, если разговор получился несерьезный, а комиссар пригладил пухлой ладошкой волосы, сказал, ухмыляясь золотыми зубами, и в этот момент я его сильно не любил:

-- У образцового сыщика, Тихонов, лицо должно быть всегда непроницаемым, а у тебя сейчас на лбу, как на крыше "Известий", текст идет аршинными электрическими буквами. Хочешь почитаю? Тебе ведь не видать, что там, на лбу, написано...

-- За текст писанный, а не сказанный, на гауптвахту не сажают. Так что можно прочитать...

-- Ну, спасибо. А написано у тебя следующее: хорошо начальству свою добродетельность показывать, когда рядовые своими руками жар гребут. Побегал бы ты, начальничек, по этому делу с мое, небось по-другому запел бы. "Висячка"-то нераскрытая за мной числится, а не за комиссаром. И много других мыслей аналогичного содержания... Как, правильно я почитал, а, Тихонов?

-- Вам лучше судить, -- осторожно сказал я. -- Мне ведь не видать, что там на моем лбу написано.

-- Вот и отлично, раз мне лучше судить, -- оживился комиссар. -- Я только напомню тебе, что за последние дни я твой душевный покой ни разу не смутил бестактными вопросами: "Как там ты, Тихонов, поворачиваешься со скрипочкой ворованной?" Потому что ты в розыске восемь лет трубишь, а я двадцать пар сапог здесь износил и понимаю, что в нашем деле ничего нет хуже, как под руку подталкивать. А вот различные руководители учреждений и ведомств, обеспокоенные судьбой скрипки -- люди цивильные, штатские, они-то этого не знают. Не знают и звонят мне по десяти раз на дню. И все спрашивают: когда скрипку подадите?