-- У нас здесь не плановое производство, -- слабо отбрехнулся я.
-- А они этого не знают и знать не хотят. И вполне справедливо не хотят. Ты никогда не задумывался над тем, что, помимо угрозы преступникам, мы выполняем в обществе еще одну серьезную работенку...
-- Какую?
-- Простой человек засыпает спокойно, зная, что его милиция его бережет. Поэтому, когда мы две недели не можем отыскать скрипку, вокруг начинают подумывать -- а если у меня сегодня барахлишко из квартиры ночью вынесут?
-- Вот и надо наложить арест на корреспонденцию, чтобы не успели другие напугаться...
-- Э нет, друг ты мой ситный! Давай удовлетворять свою любознательность способами, менее болезненными для достоинства интересующих нас людей. Давай условимся, что каждый человек честен, пока мы не докажем противного.
Я сочувственно покачал головой:
-- Это действительно очень приятно так считать. Но в наших делах затруднительно.
-- Чай с пряниками пить не затруднительно, -- сказал комиссар. -- А в МУРе вообще работать затруднительно. И правду умом ищут, а не хитростью...
От комиссара я ушел расстроенный, злой и, хотя время еще не перевалило за полдень, чувствовал себя каким-то усталым, невыспавшимся, разбитым. Твердо полагая теперь, что к краже имеют отношение два человека -- Иконников и Обольников, я никак не мог представить себе, что может объединить этих удивительно непохожих людей.
У дверей моего кабинета стояла жена Обольникова -- я узнал ее, только когда она поздоровалась со мной. Лицо ее отекло еще больше, запали глаза, вид совсем больной был у нее.
-- Меня по телефону вызвали... -- сказала она.
-- Да, я знаю, заходите, -- пропустил я ее в дверь. -- Раздевайтесь, присаживайтесь к столу...
Руки, изуродованные, с полопавшейся кожей, в ссадинах и заусенцах, бессильно лежали на коленях, и смотрела она робко, готовая покорно принять новый удар. Ей-то за что все это достается?
-- Евдокия Петровна, сегодня утром я арестовал вашего мужа.
Она кивнула, будто давно ждала этого, готова была узнать еще в прошлый раз, но вот перенесли на сегодня, так ладно, пускай будет сегодня, она к позору приготовилась всей своей тягостной жизнью.
-- Мы считаем, что он причастен к краже в квартире Полякова.
Она отрицательно помотала головой, по щеке пробежала и бесследно затерялась в складках морщинистой отечной щеки серая одинокая капля.
-- Вы не согласны? У вас есть какие-то другие соображения? Так же устало, безразлично она снова потрясла головой, из-под платка повисли редкие седые прядки.
-- Вы знаете, что он перед самой кражей был в квартире Полякова?
Обольникова кивнула -- да, знаю. И на ее бесцветном блеклом лице лежала просто тысячелетняя усталость, будто вся она была присыпана прахом страдания всех несчастных людей, измельченных колесами времени.
-- Когда именно? Какого числа он был в квартире ваших соседей?
Она посмотрела мне в лицо своими светлыми бездонными глазами, и у меня возникло ощущение, будто я сорвался в колодец.
-- За день до кражи, -- сказала она.
-- Как вы об этом узнали?
-- Увидела, -- сказала она тем же невыразительным стертым голосом. -Ночью проснулась -- нет его. Меня как в сердце толкнуло, встала, пальто прямо на рубаху накинула и вышла на лестницу. Смотрю -- а он из квартиры Льва Осипыча выходит...
-- Что у него в руках было?
-- Ничего не было.
-- А ключи он ваши взял?
-- Нет, -- она снова покачала головой. -- Я думаю, он не воровал ничего, он ключи, наверное, сделал и кому-то дал...
-- Что вы сказали ему, когда увидели его у дверей Полякова?
-- А что же тут скажешь? Его уже никаким словом не проймешь.
Я спросил:
-- Но ведь он должен был вам как-то объяснить свое поведение?
-- Он сказал, что не заходил в квартиру. Мол, ему показалось, что кто-то ходит на лестнице, и он пошел посмотреть. Он так сказал.
-- Вы ему верите?
-- Нет. Врет он все. Ключи у него свои были.
-- Почему же вы все время молчали? Почему вы мне сразу об этом не сказали? -- спросил я.
Она долго не отвечала, потом подняла на меня взгляд, медленно, хрипло сказала:
-- Не дай вам бог, молодой человек, когда-нибудь в жизни отвечать на такие вопросы...
Она заплакала, и чем быстрее бежали слезы, тем сильнее и сильнее она плакала, пока плач не перешел в судорожные рыдания, почти беззвучные, но все ее разбитое дряблое тело сотрясалось от этих всхлипываний, которые дождем, размывающим земляную плотину, сметали теперь все ее закаменевшее в ужасном двухнедельном ожидании напряжение и страх. Сквозь слезы она бормотала:
-- У вас же тоже есть мать... вы поймите меня... я не могу, чтобы у Геночки на службе узнали об этом... он вся жизнь моя... не пишите об этом к нему в часть...
Я протянул ей стакан воды:
-- Да почему вы решили, что я собираюсь ему писать в часть? У меня и в мыслях этого не было!
Она пила крупными глотками воду, громко стучали зубы о край стакана, и капли темными пятнами расползались на светлом паркетном полу...
Педагог по вокалу Гнесинского училища Анна Александровна Яблонская торопилась на занятия, и в нашем распоряжении было всего несколько минут. Говорила она быстро, стремительно, четкими законченными периодами, вбивая в меня информацию, как опытный клепальщик загоняет в лист серию заклепок.
-- ...Мой бывший супруг Павел Петрович Иконников -- человек бесконечно и очень разносторонне одаренный. Еще во время нашей совместной жизни я не раз думала о том, какое счастье, что он посвятил себя доброму делу. Потому что личность, подобная ему, обуреваемая злыми страстями, превратилась бы в стихийное бедствие...
-- Меня интересует, корыстен ли Павел Петрович, -- спросил я.
-- Корысть абсолютно чужда ему. Он настоящий бессребреник. Он и славу свою и положение протратил, как загулявший мот...
-- Как же это могло произойти? Он ведь сильный человек?
-- Нет, он не сильный человек. Он совсем слабый человек, без внутреннего каркаса,..