Глава 9 Горький дым страха
Весной 1667 года в Кремону прикатил роскошный дормез, запряженный четверкой сытых белых лошадей. На лакированной дверце кареты сияли вензеля и гербы -- лорд Каннинг прибыл к мастеру Амати за заказом Карла II. Виолончель, альт и две скрипки -- малый ансамбль -- были упакованы. Лорд Каннинг, не скрывая, что он только исполнитель чужой воли в этой глупой затее, выстроил на столе длинный ряд аккуратных столбиков из тускло светящихся соверенов, вручил Амати благодарственный рескрипт короля, отказался от праздничной трапезы и укатил на юг, в Геную, где его уже дожидался сорокапушечный фрегат "Эмпайр" -- король не хотел доверять такую уникальную коллекцию инструментов великого мастера превратностям неспокойных дорог Европы, раздираемой войнами, смутами и бунтами.
Амати и Страдивари стояли у окна, глядя, как оседает на дороге белая пыль из-под высоких колес кареты. Алебардщики на заставе лениво приподняли древки, слабо загромыхал настил на мосту, и яркий экипаж исчез из виду. Амати сказал:
-- Ну что ж, сынок, и тебе пора собираться в путь...
-- Вы гоните меня, учитель? -- удивленно спросил Антонио.
Амати грустно засмеялся, покачал головой.
-- Когда ты был слеп, я был твоим поводырем в краях неведомого. Теперь ты прозрел, и моя спина загораживает тебе солнце...
Страдивари хотел что-то возразить, но Амати поднял руку:
-- Не перебивай меня, сынок, и не спорь со мной. Эти монеты, -- он кивнул на ровные золотые столбики, -- дадут тебе возможность купить дом и открыть мастерскую. Тебе надо жениться, иметь верную подругу и добрых детей. У гения мало времени, он не может бродить по свету в поисках любви, ибо творит любовь руками своими для всех.
-- Но мне не полагается никакой платы, -- растерянно сказал Страдивари. -- Ваша наука -- плата за мой труд.
Амати отмахнулся:
-- Мастера не могут расплачиваться деньгами между собой. Деньги -ничто в сравнении с тем, что дают они друг другу. Ты расцвел яркой ветвью на усыхающем древе жизни моей, и не нам решать -- кто из нас больше обязан...
Страдивари преклонил колено и поцеловал тяжелую и твердую, как дорожный камень, руку Амати.
-- Спасибо вам, учитель, за все...
-- Перестань, -- сердито сказал Никколо. -- Не заставляй меня говорить слова, которые украшают наше сознание и повергают в стыдливость, как только мы произносим их вслух...
Молча, торжественно отобедали, и хотя Страдивари, уйдя от Амати, никуда из Кремоны уезжать не собирался, настроение было у обоих грустное, как перед расставанием надолго, а может быть, навсегда. Когда подали сладкое с добрым монастырским ликером бенедиктинцев, Амати сказал:
-- Я всю жизнь боялся старости, потому что это какое-то растянутое в десятилетия непрерывное прощание. Все время с кем-то или чем-то расстаешься. Ушли родители, поумирали друзья, женятся и уезжают дети, выходят в люди и покидают ученики, околел пес, в саду пришлось выкопать засохшие яблони, которые я посадил тоненькими саженцами. Семьдесят лет на одном месте -- как это ужасно долго! И как прошло все это быстро -- один миг!
-- А скрипки? -- спросил Антонио. Амати кинул на него быстрый взгляд из-под тяжелых набрякших век:
-- Скрипки? Скрипки остаются. Недавно меня охватил испуг -- я пытался вспомнить лицо матери и не мог. Понимаешь? Я забыл лицо матери! Так много лет прошло со времени ее смерти, что я забыл ее лицо. А скрипки -- все, все до единой, я помню по голосу, я помню их лица, и руки хранят тепло их прикосновения. Я помню их, как отец, я люблю их нежно и больно, как любит старый муж молодую красавицу жену, и знает, что она наверняка переживет его, и когда он превратится в ничто, кому-то другому она отдаст свое тепло, и это не вызывает горечи, скорби, а тихую светлую надежду, что она и после него будет счастлива и прекрасна... А я уже очень стар...
* * *
Утром, когда я отворил дверь кабинета, Лаврова уже допрашивала Обольникова. В камере предварительного заключения с него сняли брючный ремень и вытащили из обуви шнурки, и оттого, что он все время поддергивал штаны, а вставая со стула, волочил по полу ботинки, вид у него был еще более жалкий. -- Значит, вы категорически опровергаете показания жены о том, что она застала вас выходящим из квартиры Полякова? -- спросила Лаврова.
Обольников прижал руки к сердцу и согласно закивал:
-- Опровергаю, опровергаю, гражданка начальник. Не было этого ничего.
-- И на лестнице около дверей Полякова она не могла вас видеть?
-- Не могла, не могла, -- подхватил Обольников. -- Я, гражданка начальник, по ночам не имею привычки шемонаться под чужими дверями.
Меня очень рассмешило это нелепое обращение -- гражданка начальник, и Лаврова это заметила. Она сердито сказала ему:
-- Я вам в третий раз говорю, чтобы вы меня не называли так. Обращайтесь ко мне по фамилии или должности и оставьте себе эту дурацкую "гражданку начальника".
Обольников вздохнул и с обычной нравоучительной нотой, от которой он не мог избавиться, даже придерживая штаны руками, сказал:
-- Так, как бы я вас ни называл, вы мне все равно гражданка начальник. Теперь, когда я безвинно обвиновачен, мне всяк пес на улице начальник. А уж вы-то, гражданка инспектор, тем более...
Я сел за свой стол и стал слушать их разговор. Меня заинтересовало -стелиться будет Обольников или нагличать, ведь другой манеры, поведения я у него не мог предвидеть.
-- Надсмеялась надо мной судьба на старости лет, -- рассуждал Обольников. -- Взрастил детей, семью воспитал, и от них же теперь позор и муку принимаю...
-- Тоже мне король Лир отыскался, -- усмехнулась Лаврова.-- Скажите, какой смысл вашей жене клеветать на вас?
Обольников подумал не спеша, воздел палец, сухой, маленький, злой, и сказал значительно:
-- А как же -- молчать я, что ли, буду? Конечно, скажу. У вас скажу и во власти превеликие добьюсь со словом правды, коли здесь меня услышать не захотят...
-- Захотят, -- успокоила его Лаврова. -- Говорите, мы слушаем вас.
-- Так слушаете с неохотой большой и неверием в слова пострадавшего человека! А ведь вы правду насквозь -- на три вершка вглубь должны видеть и бороться за нее, невзирая ни на что -- чины там у других и звания или только мозоли да стенания! Он ведь вас чему учил? А-а? -- показал Обольников через плечо на большой портрет Дзержинского, висевший над моим столом.