Я даже рот открыл от изумления. Лаврова взбеленилась:
-- Вы нас не учите, за что нам бороться! Ишь, педагог нашелся! Вы на мои вопросы отвечайте! Страстотерпец какой, правдолюб из вытрезвителя!
Обольников испугался и, как жук, мгновенно задрал лапки вверх:
-- А я разве что? Чего я сказал? Я на любой вопрос отвечать готовный.
-- Я спрашивала, почему вы отрицаете правдивость показаний вашей жены!
-- Как же не отрицать? -- быстро сказал Обольников.--Человек она плохой, в тюрьму меня упечь хочет.
-- Вот теперь все понятно, -- спокойно сказала Лаврова. -- Она человек плохой, а вы хороший. Поэтому она хочет вас упечь в тюрьму?
-- Поэтому, поэтому, -- согласился Обольников, и по тому, как он вдруг оживился, я понял, что ему пришла в голову толковая идея. -- Еще у нее главный расчет от меня избавиться по аморалке...
-- Чего-чего? -- переспросила удивленно Лаврова.
-- Хахаль у нее есть, любовник значит...
-- У кого? -- не поняла Лаврова.
-- У супружницы моей разлюбезной! У кого же еще! Меня в тюрьму, его -в дом, в постелю мою неостывшую... -- он выжидательно помолчал, глядя на нас с интересом и оценивая результаты предпринятого демарша.
А мы молчали. Я-то таких типов уже навидался, а Лаврова от встреч с ними начинала сильно волноваться. На лице ее была написана такая брезгливость и такая мука, будто ее заставили держать голыми руками крысу.
-- Эт... это... -- от волнения она стала заикаться, и я понял, что мне пора вмешаться.
-- Одну минуточку, инспектор Лаврова, -- остановил я ее. -- Вот смотрю я на вас, Обольников, и думаю, что это неправильно, когда закон и наша мораль начисто исключают возможность телесных наказаний. Вас надо сечь. Не бить, а именно сечь. Розгами солеными. Только страх перед близкой поркой может вас некоторое время удерживать от негодяйских поступков...
Обольников вскочил, дернул себя за ворот, дернул аккуратно, чтобы не оторвать пуговицу -- в камере-то прохладно, крикнул со слезой:
-- Бейте! Дойдут мои слезные просьбы до властей справедливых! Не поздоровится вам за угрозы побойные! Вам это битье еще боком выйдет!..
-- Сядьте, Обольников, -- сказал я тихо. -- Вы неэкономно расходуете силы. Поберегите этот заряд для жалоб. И напишите там так же, это будет чистая правда: я с удовольствием выпорол бы вас собственноручно. И сек бы до тех пор, пока не услышал в ваших воплях глас искреннего раскаяния. Ей-богу, нельзя жить таким оголтелым негодяем.
-- И за оскорбления моей личности тоже ответите! -- крикнул снова Обольников, тонко, с бессильной злой хрипотцой.
Зазвонил телефон. Я снял трубку -- вызывали из дежурной части. Обольников что-то говорил, размахивая руками, но я не слышал его, будто оглох от орудийного разрыва.
В радиомастерской на станции Немчиновка обнаружили магнитофон, украденный из квартиры Полякова...
На стеклянной двери радиомастерской висела табличка: "Закрыто на учет". Мы вошли, и я увидел, что инспектор 4-го отдела УБХСС Севастьянов, сидя верхом на стуле, ведет неторопливую беседу с приемщиком.
Приемщик, юркий, веселый парень, ухмылялся. И Севастьянов тоже благодушествовал. Только бутылочки с закуской не хватало им -- такая у них протекала душевная дружеская беседа, так все было непринужденно, спокойно, разбавлено юмором и беззаботностью. Но бутылочки не было, а стоял вместо нее на столе портативный кассетный магнитофон, и надо прямо сказать, что приемщику сильно не повезло, когда он попал в мягкие объятия Севастьянова. Года три назад мы совместно раскручивали дело об убийстве председателя артели, совершенно запутавшегося в грязных махинациях, и должен заметить, что хватка у Севастьянова просто бульдожья -- мягко так, ласково, с шуточками и прибаутками он так прижал тех жуликов, что они вынуждены были в конце концов признаться во всем.
Увидев меня, Севастьянов сказал:
-- А-а, вот и главный наш прибыл!
Я поздоровался и сел в кресло у стойки.
-- Вот, товарищ начальник, решил с вами посоветоваться, как быть. Дело-то пустяковое, но все-таки...
Никакой я ему не начальник -- он вовсе в другом управлении работает, причем в той же должности, капитан, -- так же, как и я, но раз он ведет такую линию, значит и мне следует ему поддакивать.
-- Обнаружил я у приемщика товарища Комова бесквитанционку. Не выписал он, значит, квитанцию и наряд на ремонт магнитофончика...
-- Да бросьте вы, товарищ инспектор, шум из-за ерунды поднимать, -перебил его Комов. -- Какая это бесквитанционка? Ну, приятель зашел, предохранитель ему надо сменить. Что я с него, восемь копеек получать буду? Давайте я сам за него в кассу их внесу и оформлю заказ, если уж на то дело пошло!
Севастьянов сказал нравоучительно:
-- Дружба дружбой, а денежки врозь. Особенно если они через госкассу проходят. Один -- восемь копеек, другой -- восемь рублей, а третий...
-- Что третий? -- спросил Комов. -- Вы же, кроме этого "Филипса", не нашли ничего. Так зачем обобщать? Вот и давайте говорить про восемь копеек. Хотя, честно говоря, про восемь копеек и говорить-то совестно...
-- Вот видите, Комов, какой вы совестливый да широкий человек. Не то что мы -- копеечные душонки, крохоборы, -- засмеялся Севастьянов. -- Только как мне в невежестве моем техническом знать -- восемь копеек или восемь рублей?
Комов быстро зыркнул по нему острым глазом, небрежно бросил:
-- А вы проверьте.....
-- Так я ведь не понимаю в этом ничего, -- развел Севастьянов руками.
-- Тогда и говорить на людей зря не надо, -- серьезно сказал Комов.
Севастьянов, прищурившись, посмотрел на него, и я понял, что его тихо веселила гоношня этого парнишки. Он сказал мне:
-- Станислав Павлович, вы-то наверняка в этой технике разбираетесь. Поглядите, там что, действительно только предохранитель сгорел?
Взгляд Комова метнулся мне в лицо, как удар, я ощутил, как его взгляд давит на меня, спрашивает, волнуется, боится. И пока он смотрел на меня, в это короткое мгновение Севастьянов быстро, еле заметно подмигнул мне. Я взял в руки магнитофон, маленький, элегантный, в белом пластмассовом футляре. На задней стенке была прикреплена табличка -- фирменный знак с давленым номером: НВ-182-974. Это был, несомненно, магнитофон Полякова. Первая встретившаяся нам вещь из всего похищенного.