Визит к Минотавру

-- Мне-то что? Пожалуйста, хоть до конца года.

-- До конца года много. Но вот после закрытия мастерской я вас попрошу отсюда не уходить.

-- А как же? -- удивился Комов.

-- А так же. Придется вам здесь переночевать. А чтобы не было скучно, вам составит компанию товарищ Севастьянов. И еще два наших товарища подъедут. Понятно?

-- Понятно, -- процедил Комов. -- Это что же, арест считается?

-- Нет. Это считается засада, -- негромко сказал Севастьянов.

Я открыл дверь и услышал, как Обольников говорит Лавровой:

-- Ну, конечно, кому свинья нужна, у того в ушах все время хрюканье...

Лаврова спокойно сказала:

-- Естественно, каждому свое. Вот вы, например, в квартире у Полякова жар-птицу искали... Он махнул рукой.

-- Да-а, чего там, сейчас уж правды все равно не докажешь... Лаврова, задумчиво глядя на него, предположила:

-- Слушайте, Обольников, может быть, у вас действительно... того, -она покрутила пальцем у виска, -- не все дома? Ведь вас с такой пинией защиты обязательно осудят на всю катушку. Вы пытаетесь отрицать совершенно очевидные для всех вещи...

Обольников затравленно посмотрел на меня, будто искал поддержки, хрипло сказал:

-- Попить можно?

-- Можно.

Придерживая одной рукой штаны, он налил из графина стакан воды, жадно припал к нему, кадык камнем запрыгал по горлу. Стакан он держал фасонно -не как-нибудь. Тремя пальцами -- большим, указательным и средним -- он держал стакан, безымянный был слегка отодвинут, а мизинец уж совсем был отведен в сторону, этакой птичкой-галочкой торчал его сухой палец. И, глядя на эту нелепо растопыренную кисть, я почувствовал, как в мозгу бьется, дергается, старается вырваться наружу, но не может сформироваться, принять форму не то какое-то воспоминание, или мысль, или догадка, не знаю. Но что-то застучало, мучительно захлопотало в мозгу и, не найдя лазейки, так и угас этот импульс. И вспомнил я о нем не скоро...

Обольникова увели. Лаврова сказала:

-- Завтра он признается. Я усмехнулся:

-- В чем причина такого светлого оптимизма?

-- Плюгавый он человечишка. Один день под стражей и сегодня полдня уже выспрашивает, что ему будет, если выяснится, будто в квартире он бывал, но не воровал ничего. Ладно, черт с ним. Как дела с магнитофоном?

-- Никак пока. Оставили засаду.

Мы посидели молча, потом Лаврова спросила:

-- Знаете, что меня пугает в этом деле?

-- Ну?

-- Мы не имеем даже приблизительной гипотезы, как все это происходило. Наталкиваясь на какие-то факты, предметы или людей, мы ощупываем их как слепые, мучительно пытаясь представить себе, имеет это отношение к краже или случайно попалось нам на дороге.

-- А Иконников?

-- Что Иконников? -- с нажимом сказала Лаврова. -- Письмо? Может, нас на него наводят?

-- Помимо письма есть телефон Филоновой, есть многолетняя, очень глубокая вражда к Полякову, наконец...

Я хотел сказать ей о том, как прыгал из руки Иконникова коралловый аспид, о том леденящем чувстве ужаса и беспомощности, которое охватило меня тогда. Но раздумал. Это ведь не доказательство, это только ощущения.

-- Что наконец? -- спросила Лена.

-- Да пустяки. Так, показалось. Если письмо не наводка, то я просто уверен, что это геростратовские дела Иконникова. А если это липа, то мы с вами уже говорили с вором. Говорили и отпустили его домой...

-- Почему?

-- Автор письма знает, что мы вышли на Иконникова. В письме нет никаких указаний относительно личности Иконникова, однако оно составлено так, что само собой разумеется -- Иконников нам хорошо известен. А почему автор письма об этом знает? Если бы он не знал, то хоть двумя словами, но обязательно обмолвился бы -- кто такой Иконников, какое он имеет отношение к Полякову...

-- Но почему вы думаете, что мы говорили с вором?

-- Я это утверждаю только в том случае, если письмо на липовой коре смастерили. Сбивать нас с толку может только вор, и если это он нам подбросил письмецо, то он прекрасно осведомлен обо всех наших делах.

-- Письмо написано женщиной, -- напомнила Лаврова.

-- Да, если в письме написана правда, -- засмеялся я. -- Но если нет, то, во-первых, женщины тоже иногда воруют, во-вторых, наш корреспондент прислал не свою фотографию, а письмо, так что он равновероятно может быть мужчиной и женщиной.

-- Вы сами-то как считаете -- верить этому письму или нет? Я долго думал, потом бессильно развел руками:

-- Не знаю. Хоть убейте, не знаю. Но похоже на правду. Сегодня ночью я лежал, не спалось чего-то, и все думал про эти дела проклятущие. И мне неожиданно пришла в голову забавная идея...

Лаврова иронически прищурилась.

-- Смейтесь, смейтесь. Если мое предположение верно, я еще вас крепко посрамлю, -- сказал я. -- Я понял, где может держать скрипку Иконников, если только взял ее он.

-- Ну-ка, ну-ка, -- подначила Лаврова.

-- Он держит ее под клеткой с голубым крайтом. Или под аспидом...

Лаврова даже присвистнула:

-- Ну даете, товарищ старший инспектор. -- Потом весело захохотала. -Прелестная конструкция с одним-единственным недостатком...

-- Каким? -- заинтересовался я.

-- В ней слишком много "если"...

Когда я уже уходил, Лаврова крикнула мне вслед:

-- Вас разыскивал какой-то корреспондент из "Вечерней Москвы". Я не знала, будете ли вы сегодня, и дала ему ваш домашний телефон...

-- Ладно, спасибо. До свидания.

Лифт, естественно, не работал. Я шел медленно, считая ступеньки. До моего четвертого этажа их будет шестьдесят две. По дороге домой я купил молока и батон. Сейчас слопаю это добро и мгновенно лягу спать, тогда до подъема я просплю десять часов и наверстаю все упущенное за эти дни. Замок плохо работал, и, чтобы открыть дверь, надо было как следует полов-чить с ключом. Замок плохо работает год, но мне некогда вызвать слесаря, а соседям и так хорошо.

Я вошел в квартиру, соседи уже разошлись с кухни, никого не видать. Дверь в мою комнату была приоткрыта. За барахло свое я не беспокоюсь -документов дома я никогда не держу, а воровать у меня нечего. Растворил дверь и шагнул в комнату.

На фоне окна, четко подсвеченный слабым светом уличных фонарей, контрастно, как в театре теней, прорисовывался силуэт человека.

Я даже не успел испугаться, видимо, рефлексы лежат мельче мыслей -- я мгновенно сделал шаг в сторону от двери, в темноту, выхватил из петли под мышкой пистолет, а левой рукой нащупал кнопку выключателя. Но нажать ее не успел -- из темноты раздался шелестящий, тихий смех.