Визит к Минотавру

-- Вы забыли про поднос на колесиках, -- сказал я, не отрываясь от записей.

-- Это называется сервировочный столик.

-- Тем более надо указать, -- усмехнулся я.

-- До него еще не дошла очередь...

-- Одну минуту. Ной Маркович, когда у вас дойдет очередь до сервировочного столика, посмотрите внимательно, нет ли на нем следов пальцев.

-- ...В спальне гардероб, встроенный в стену, раскрыт, одежда валяется на полу в беспорядке. Здесь же на полу туфли, сумки, чемодан импортный мягкий с разрезанной верхней крышкой... в кресле лежит подсвечник -трехсвечный шандал с обгоревшими более чем наполовину свечами... На полу восемь листов сгоревшей бумаги, пепел значительно поврежден. Здесь же валяются принадлежности скрипичных инструментов... В спальне разбросаны вещи, белье, на полу --12 коробочек от ювелирных изделий...

Лаврова положила на стол желтый металлический диск:

-- Это "Диск де Оро" -- золотая пластинка, которая была записана в честь Полякова в Париже. Здесь собрана его лучшая программа...

-- Прекрасно, -- сказал я. -- Что, перекур? Давайте передохнем, закончим общее описание и тогда составим протокол на каждую комнату в отдельности.

-- А зачем отдельные протоколы?

-- Перестраховка. Если мы с вами, Леночка, не справимся с этим делом, то хоть протокол надо составить так, чтобы и через десять лет следователь, взяв его в руки, представил обстановку так же ясно, как мы видим ее сейчас.

-- Откуда такой пессимизм, Станислав Павлович?

-- Это не пессимизм, Леночка. Это разумная предосторожность. В нашем деле всякое случается.

-- Но ваша любимая сентенция -- "нераскрываемых преступлений не бывает"?

-- Полностью остается в силе. Если мы с вами не раскроем, придет другой человек на наше место -- более талантливый, или более трудолюбивый, или, наконец, более удачливый -- тоже не последнее дело.

-- А если и тому не удастся?

-- Тогда, наверное, нам отвинтят головы.

-- Ой-ой, это почему? Перед законом все потерпевшие равны -- независимо от их должностного или общественного положения. По-моему, я это от вас и слышала.

Я засмеялся;

-- Я и не отказываюсь от своих слов. Но было бы неправильно, если бы мы позволили ворюгам безнаказанно шарить в квартирах наших музыкальных гениев.

-- Понятно. А в квартире обыкновенного инженера можно? Я с интересом взглянул на нее, потом сказал:

-- Эх, Леночка, мне бы вашу беспечность. От нее независимая смелость ваших суждений.

-- Подобный выпад нельзя рассматривать как серьезный аргумент в споре, -- спокойно сказала Лаврова.

-- Это верно, нельзя. Скажите, вам никогда не приходило в голову, что наша работа в чем-то похожа на шахматную игру?

-- А что?

-- А то, что нельзя играть в шахматы, видя перед собой только следующий ход. В шахматах побеждает тот, кто может намного вперед продумать свои ходы и их железной логикой навязать противнику удобную для себя контригру -чтобы она ложилась в рамки продуманной тобой комбинации...

-- Какой же вы продумали ход?

-- К сожалению, в наших партиях противник всегда играет белыми -первый ход за ним. Причем, вопреки правилам, ему удается сделать сразу несколько.

-- Ну, е2 -- е4 он сделал. Каковая связь с нашим спором? Я задумался, будто забыл о ней, потом спросил:

-- Не понимаете? Сейчас приедет хозяин квартиры -- народный артист СССР, лауреат всех существующих премий, профессор консерватории Лев Осипович Поляков. Он, как вам это известно, гениальный скрипач. Теперь он еще называется потерпевший. И подаст нам заявление, которое станет документом под названием лист дела номер два. Вот тут мы с вами можем узнать, что есть еще один потерпевший... Этого я боюсь больше всего...

-- Кто же этот потерпевший?

В прихожей хлопнула дверь. Я обернулся. В комнате стоял Поляков.

Глава 2 Гений

От нестерпимого блеска солнца болели глаза, и вся Кремона, отгородившись от палящих лучей резными жалюзи, погрузилась в дремотную сиесту. Горячее дыхание дня проникало даже сюда, в покрытый виноградной лозой внутренний дворик: каменные плитки пола дышали жаром. Прохладно плескал лишь вспыхивающий искрами капель маленький фонтанчик посреди двора, но у Антонио не хватало смелости спросить воды. Великий мастер, сонный, сытый, сидел перед ним в деревянном кресле, босой, в шелковом турецком халате, перевязанном золотым поясом с кистями, и мучился изжогой.

-- Нельзя есть перед сном такую острую пиццу, -- сказал мастер Никколо грустно.

-- Да, конечно, это вредит пищеварению, -- готовно согласился Антонио, у которого с утра во рту крошки не было.

Мастер Никколо долго молчал, и Антонио никак не мог понять -- спит или бодрствует он, и нетерпеливо, но тихо переминался на своих худых длинных ногах, и во дворике раздавался лишь ласковый плеск холодной воды в фонтане и скрип его тяжелых козловых башмаков. На розовой лысине мастера светились прозрачные круглые капли пота.

-- Чего же ты хочешь -- богатства или славы? -- спросил наконец мастер.

-- Я хочу знания. Я хочу познать мудрость ваших рук, точность глаза, глубину слуха. Я хочу познать секрет звука.

-- Ты думаешь, что возможно познать и подчинить себе звук? И по желанию извлекать его из инструмента, как дрессированного сурка?

Антонио облизнул сухие губы:

-- Я в этом уверен. И вы это умеете делать. Мастер засмеялся:

-- Глупец! Сто лет мы все -- мой дед Андреа, дядя Антонио, мой отец Джироламо и я сам -- Никколо Амати -- пытаемся научиться этому. Но умеет это, видимо, только господь бог, и всякого, кто приблизится к этому умению, покарает, как изгнал Адама из рая за познание истины. Если ты превзойдешь меня в умении своем, то приблизишь к себе кару божью. Тебя не пугает это?

Антонио подумал, затем качнул головой:

-- Ищите и обрящете, сказано в писании. Если бы я знал, что вы дьявол, обретший плоть великого мастера, я бы и тогда не отступился.