Ребята насторожились.
-- Ничего мы не знаем, -- сказал тот, что постарше. -- Мы с ним договаривались и пятерку заплатили вперед. А вы тут делитесь, как хотите, -больше все равно не дадим. Я бы сам намотал мотор, проволоки, жаль, нет.
Севастьянов засмеялся:
-- А я разве еще у тебя прошу? Просто сам делал, сам товар хочу отдать.
Напряжение сошло с их лиц:
-- Ну, это пожалуйста...
-- Заходите в подсобку, здесь показывать неудобно, -- сказал Севастьянов, пропуская их в дверь, задернутую плюшевым занавесом. Комов с выпученными глазами замер у стойки. Севастьянов зыркнул на него и показал на вход. Комов лунатическим шагом подошел к двери, задвинул щеколду и повесил табличку "Закрыто".
Ребята вошли в подсобку и вместо магнитофона увидели меня. Они удивленно обернулись, но за их спиной вплотную стоял Севастьянов.
-- Руки вверх, -- сказал я тихо. -- Ну-ка, ну-ка, руки вверх!
Ребята с остекленевшими лицами стали медленно, как во сне, поднимать руки. Севастьянов ощупал у них по очереди карманы, складки брюк -- ножей и кастетов не было.
-- Теперь руки можно опустить, -- сказал он. -- И присаживайтесь к столу...
Не давая им передохнуть, я достал из-под стола магнитофон:
-- Это ваша вещь?
Не произнеся ни слова, они согласно, в такт, как заводные, утвердительно кивнули,
-- Чья именно? Твоя? Или твоя? -- ткнул я их по очереди пальцем в грудь
-- Общая, -- сказал старший и, опасаясь, что я не понял, пояснил: -Моя и его...
-- Где взяли?
-- Ккупили, -- ответил он, заикаясь от волнения, и со своими длинными каштановыми патлами волос он был совсем не похож на вора, а скорее напоминал рослую девочку-старшеклассницу.
-- Где?
-- В электричке...
-- Когда?
-- Позавчера...
"СПРАВКА
...Несовершеннолетние Александр Булавин и Константин Дьяков в предварительном объяснении, а затем допрошенные в Московском уголовном розыске, в присутствии педагога Сутыриной К. Н. показали, что магнитофон они купили у незнакомого им мужчины в пригородном поезде.
Подробный словесный портрет продавца прилагается.
По месту жительства Булавин и Дьяков характеризуются благоприятно, судимостей, приводов, компрометирующих действий не было. Булавин и Дьяков работают учениками автослесаря в 12-й автобазе Главмосавтотранса, одновременно продолжают учебу в 9-м классе 119-й школы рабочей молодежи; поведение и успеваемость хорошие. По месту работы характеризуются как любознательные и порядочные ребята, быстро овладевающие профессией, общественно активные, члены народной дружины..."
По описанию ребят человек, продавший им магнитофон, был сильно похож на слесаря, "ремонтировавшего" замок у Полякова незадолго перед кражей. Я вошел к Лавровой, которая с утра допрашивала Обольникова.
Два дня в КПЗ подействовали на Обольникова удручающе. Он вытирал рукавом нос и слезоточивым голосом говорил:
-- Ну, накажите меня, виноват я. Ну, дурак, глупый я человек, темный, от болезни происходят у меня в мозгу затемнения. Но в тюрьме-то не за что держать меня...
-- А куда вас -- в санаторий? -- спросила Лаврова. -- Даже если мы вам поверим, то преступление вы все равно совершили. Вот расскажите инспектору Тихонову о своих художествах, послушаем, что он скажет...
Обольников повернулся ко мне и приготовился сбросить на меня обвал жалоб и стенаний. Но тут зазвонил телефон.
-- Тихонов у аппарата.
-- Здравия желаю! Это Бабайцев вас приветствует...
-- День добрый. Что же вы мне про рыжего-то ничего не сообщили?
Бабайцев заторопился, слова-монетки градом застучали в мембрану:
-- Так я вам вчера раз десять звонил, никак поймать на месте не мог. Позавчера вечером он к Филоновой приходил. А сегодня спускаюсь в почтовый ящик за газетами, гляжу -- Филоновой письмо с припиской на конверте: "для П. П. Иконникова"...
-- А раньше никогда таких писем не приходило?
-- Ни разу не видел, -- сказал Бабайцев. -- Обычно почту вынимаю из ящика я, и никогда не видел. Но почему еще обратил я снимание на письмо на это -- адрес написан вроде бы детской рукой или малограмотным -- все буквы квадратные...
Вот она, депеша, о которой сообщалось в анонимке. Скорее всего об этом письме и шла речь. Может быть, в бумажном конверте лежит ключ ко всему этому делу? Как же узнать, что там написано?
-- Алло, вы меня слушаете? -- зазвучал издалека голос Ба-байцева.
-- Да, слушаю. А что с письмом сделали?
-- Ничего не сделал. Филонова же на работе! Это я сегодня выходной. Письмо у меня пока. Может быть, привезти его вам? -- спросил Бабайцев.
Я вспомнил комиссара и усмехнулся:
-- Не стоит. Пускай уж письмо идет к адресату.
-- Как? -- не понял Бабайцев.
-- Обычно. Отдайте его Филоновой -- и все. Спасибо вам за информацию...
Я смотрел в длинное вытянутое лицо Обольникова, который по-рыбьи беззвучно разевал и закрывал кривую прорезь рта, а дряблые желвачки ходили по его щекам, и глаза -- круглые маленькие скважины -- двустволкой целились в меня, и никак не мог сообразить: он -- слесарь -- депеша -- Иконников -работает такая цепь или это бессмысленный набор никак не связанных между собой людей?
-- Рассказывайте, Обольников...
-- А что рассказывать? Я ведь и не могу ничего нового рассказать, потому как я же не обманывал вас раньше, а только ради истины общей хотел так сообщить вам обо всем моем поведении и жизни, чтобы не складывалось у вас мнения, что Обольников хочет на дармовщину прожить или как-то без благодарности попользоваться чужим... -- и всю эту галиматью он бормотал заунывным плачущим голосом, захлебывая воздух, пришепетывая и глотая концы предложений.
-- Ну-ка, остановитесь, Обольников, -- сказал я. -- Либо вы будете разговаривать как человек, либо я вас отправлю обратно в камеру. Вот где у меня стоят ваши штучки, -- провел я рукой по горлу.
Обольников похлопал веками и заговорил нормальным голосом:
-- Дело в том, что решил я принести свои чистосердечные показания в расчете на вашу совестливость и сознательность, поскольку признание мое есть главная смягчающая причина в слабом состоянии моего здоровья.
-- Давайте приносите свои показания, -- сказал я равнодушно.
Мое безразличие, видимо, несколько обескуражило Обольни-кова, и он стал быстро говорить:
-- Я ведь был в квартире у скрыпача...