-- Трудно сказать. Но это может быть правдой.
-- И я допускаю, что он говорит правду. Но... -- она замерла в нерешительности.
-- Что "но"? -- спросил я.
-- Я боюсь, что мы сами хотим ему найти лазейку.
-- Не понял.
-- Мы похожи на детей, разобравших из любопытства будильник. Потом собрали снова, но остались почему-то лишние детали. А часы не ходят...
-- Обольников -- лишняя деталь? -- ничего не выражающим голосом поинтересовался я.
-- Во всяком случае, он выпадает из той схемы, при которой часы могли бы ходить. Так как мы это себе представляем...
-- Не знаю, -- покачал я головой. -- Ребята, купившие магнитофон, дали словесный портрет продавца. Очень подробный. Я отрабатывал с ними сам на фотороботе.
-- Иконников? -- подалась ко мне Лаврова.
-- Нет. Скорее "слесарь". А сейчас звонил Бабайцев и сказал, что пришло в адрес Филоновой на имя Иконникова письмо.
-- Что вы собираетесь делать?
-- Ждать. Сегодня Филонова отдаст письмо Иконникову. Он должен будет сделать ход...
-- А почему вы должны ждать его следующего хода? -- сказала с вызовом Лаврова.
-- Потому что у меня нет другого пути. Как говорят шахматисты, нет активной игры. Комиссар не разрешил перлюстрацию.
-- Честно говоря, мне это тоже не очень нравилось. Я зло засмеялся:
-- А мне, например, доставляет огромное удовольствие чтение чужих писем. Особенно интимных, с клубничкой... Лаврова покраснела:
-- Вы напрасно обиделись. Я вовсе не это имела в виду. Просто я неправильно выразилась...
-- Я так и понял. Вот давайте подумаем над оперативными мероприятиями, которые бы вам нравились...
Зазвонил телефон, я снял трубку и услышал голос комиссара:
-- Тихонов? Зайди ко мне.
-- Слушаюсь.
-- И захвати с собой "фомку", которую вы изъяли на месте происшествия.
-- Хорошо, -- сказал я, но понять не мог никак -- зачем это комиссару понадобилась -"фомка"?
Он поднял голову, взглянул на меня поверх очков и молча кивнул на стул -- садись. А сам по-прежнему читал какое-то уголовное дело. Читал он, наверное, давно, потому что между страниц тома лежали листочки закладок с какими-то пометками. Я сидел, смотрел, как он шевелит толстыми губами при чтении, и мне почему-то хотелось, чтобы, перелистывая страницы, он муслил палец, но комиссар палец не муслил, а только внимательно, медленно читал листы старого дела, смешно подергивая носом и почесывая карандашом висок. Время от времени он посматривал на меня поверх стекол очков быстрым косым взглядом, и мне тогда казалось, будто он знает обо мне что-то такое, чего бы я не хотел, чтобы он знал, а он все-таки узнал и вот теперь неодобрительно посматривает на меня, обдумывая, как бы сделать мне разнос повнушительней. Читал он довольно долго, потом захлопнул папку, снял с переносицы и положил на стол очки.
-- Я твой рапорт прочитал, -- сказал он, будто отложил в сторону не толстый том уголовного дела, в листочек с моей докладной запиской о приходе Иконникова. -- Ты как думаешь, он зачем приходил?
И этим вопросом сразу отмел все мои сомнения.
-- Я полагаю, это была разведка боем. Комиссар усмехнулся:
-- Большая смелость нужна для разведки боем. Девять из десяти разведчиков в такой операции погибали.
-- В данном случае мне кажется, что это была храбрость отчаяния. Ужас неизвестности стал невыносим.
-- Ты же говоришь, что он умный мужик. Должен был понимать, что нового не узнает, -- сказал комиссар.
-- Его новое и не интересовало. Он хотел понять, правильно ли мы ищем.
-- Всякая информация -- это уже новое.
-- Да, -- согласился я. -- То письмо, что вы получили, похоже, настоящее.
Я подробно рассказал о звонке Бабайцева. Заканчивая, спросил:
-- Ваша точка зрения неизменна? Комиссар кивнул:
-- Так точно. Может быть, это действительно депеша, о которой сообщалось в анонимке. А если это приглашение в гости -- тогда как? Извинимся? Так тебе, по существу, уже один раз пришлось перед ним извиняться. Не надо перебарщивать по этой части.
-- Но я не вижу другого выхода, -- развел я руками. -- Если отпадает Обольников, а против Иконникова мы не имеем прямых доказательств, то...
-- То что?
-- Остается неуловимый "слесарь". Но искать его по словесному портрету мы можем года два. Или три. И на скрипке придется поставить крест.
Комиссар пригладил ладонью свои белесые волосы, надел очки и посмотрел на меня поверх стекол.
-- Есть такая детская игра "сыщик, ищи вора". Пишут на бумажечках -"царь", "сыщик", "палач", "вор" -- подкидывают их вверх, и кому что достается, тот и должен это выполнять. Самая непыльная работа у царя. А сыщик должен угадать вора. Ну а если ошибется и ткнет пальцем в другого, то ему самому вместо вора палач вкатывает горячих и холодных. Знаешь такую игру?
-- Знаю, -- сказал я. -- Но там роль каждому подбирает случай. Как повезет...
-- Вот именно. Ты-то здесь служишь не случайно. И, пожалуйста, не делай себе поблажек.
-- Я не делаю себе поблажек, -- сказал я, сдерживая раздражение. -- Но я продумал уже все возможные комбинации и ничего придумать не могу...
-- Все? -- удивился комиссар, весело, ехидно удивился он. -- Все возможные варианты даже Келдыш на своих счетных машинах не может продумать...
-- Ну а я не Келдыш и машин нет у меня. Два полушария, и то не больно могучих, -- сказал я и увидел, что комиссар с усмешкой смотрит на "фомку", которую я держу в руках. Чувство ужасного, унизительного бессилия охватило меня, досады на ленивую нерасторопность мозга нашего, слабость его и косность. Я смотрел в глаза комиссара -- бесцветные серо-зеленые глазки, с редкими белесыми ресничками на тяжелых набрякших веках, ехидные, умные глаза, веселые и злые, и понимал, что "фомка", которую я держу в руках, -ключ, отмычка к делу, и не мог найти в нем щелки, куда можно было бы подсунуть зауженный наконечник "фомки", черной закаленной железяки с клеймом -- двумя короткими давлеными молниями.
Комиссар помолчал, и я так и не понял -- подчеркнул ли он этим молчанием, как черными жирными линиями на бумаге, мою беспомощность и непонимание, или просто сидел, думал о чем-то своем, вспоминал. Потом он сказал:
-- Вот этому делу, -- он кивнул на папку, которую читал перед моим приходом, -- двенадцать лет. Я с ним хорошо накрутился тогда. Но вопрос не в этом. Я вот вспомнил, что изъяли мы тогда у "домушника" Калаганина хорошую "фомку". Большой ее мастер делал, сейчас уже таких, слава богу, нет -довоенной еще работы. И вор настоящий был, и они, слава богу, вывелись. "Вор в законе" Калаганин был. Очень меня интересовало, у кого он такую "фомку" добыл, -- сильно мне хотелось познакомиться с этим мастером. Только вор не раскололся -- не дал он нам этого мастера, и мы его не смогли найти. Взял я сейчас из архива это дело, почитал снова. И "фомку" ту из музея нашего затребовал...