Ох, не могу, голова раскалывается! Может быть, во всем виноват я? Может быть, я не так , -- зло и жестоко искал истину? Может быть, это мой Минотавр загрыз Иконникова? Как же быть? Как мне быть дальше? Уйти?..
Иконников сказал: это сыщиком можно быть первым или восемнадцатым...
Белаш сказал: "Страдивари" воруют, чтобы не попадаться...
Аспирантка Колесникова: ему пришлось победить Минотавра...
Филонова сказала: то, что прощается среднему человеку, никогда не прощается таланту...
Поляков сказал: есть люди, способные почти сразу раскрыть отпущенное им дарование...
Доктор Константинова: восьмой круг ада -- да и только!..
Обольников: правда не рупь, она по виду, может, и монета чистая, а на зуб ее не возьмешь...
Лаврова: вы резали правду-матку... по-моему, вы ее уже зарезали...
Жена Иконникова: главный выбор в жизни человеку доводится сделать один раз...
Халецкий: будьте добрее, это вам не повредит.,.
Комиссар: правду умом ищут, а не хитростью...
Иконников: характер человека -- это его судьба...
Уйти? И что? Разве так распутаешь клубок этих проблем? Я-то сам чем недоволен -- своей судьбой или характером?
Так я и шел по вечерней холодной Москве, залитой осенней стужей и неживым светом неона, и сотни вопросов раздирали мой мозг раскаленными щипцами, они неистовствовали, как кредиторы у запертых дверей банкрота, они все требовали ответов, которых я им дать не мог, и помочь мне никто не мог, когда я шел по пустынным улицам, окруженный сворой голодных, клацающих зубами Минотавров, я слышал на мерзлом асфальте скрежет их когтей, жаркое злое дыхание за спиной, они шли вокруг меня плотным кольцом, как полярные волки, дожидаясь, когда я скажу: все, вы оказались сильнее. И тогда они сомкнутся вокруг меня вплотную, и мой собственный Минотавр получит свободу. Он-то и скажет, облизываясь дымящимся кровавым языком: ты убил Иконникова, надо ответить за это...
Дверь в кабинет была приоткрыта -- в комнате сидела Лаврова. Дожидаясь меня, она читала "Иностранную литературу". Я молча разделся, повесил пальто, сел к столу. Она закрыла и отложила в сторону журнал.
-- Надо шапку купить, -- сказал я. -- Холодно.
-- Да, холодно, -- сказала Лена. -- Хотите, возьмите мою. У меня есть другая... -- и показала на свой шерстяной, крупной вязки колпачок, как у Буратино.
-- Спасибо. Неудобно все-таки -- шапка-то женская.
-- Да ну! -- махнула она рукой. -- В ушанке ходить неудобнее. Это подумать только -- пятьдесят миллионов человек носят шапку одного фасона!
-- Может быть, не знаю, -- сказал я, и длинное пустое молчание расплылось по комнате, как чернильная клякса. Потом я попросил: -- Лена, доложите, пожалуйста, комиссару, что Иконников умер, не приходя в сознание. Мне сейчас с ним говорить трудно...
Лена сказала:
-- Он уже знает. Звонил и приказал вам идти домой спать.
-- Спать? -- не понял я.
-- Ну да, -- кивнула Лаврова. -- Это у него, как я понимаю, универсальный рецепт от всех неприятностей.
-- Да, -- вспомнил я.
-- А неприятности будут?
-- Наверное, -- пожал я плечами. -- Если специальное расследование установит, что это не несчастный случай, а самоубийство, то меня при всех обстоятельствах отстранят от расследования этого дела...
-- Но почему? -- возмутилась Лаврова.
Я усмехнулся, однако, судя по лицу Лены, улыбка у меня получилась жалкая, растерянная.
-- В таких случаях моя мать говорит: всем всего не расскажешь. И все-таки общественное мнение должно быть свято уверено в законности методов расследования. А у меня свидетель по делу кончает с собой.
-- Не понимаю я этого, -- упрямо сказала Лаврова. -- Если проверка покажет абсолютную законность ваших действий...
-- Чего тут не понимать? -- перебил я. -- По факту смерти Иконникова уже возбуждено уголовное дело, которое будет вести прокуратура и Особая инспекция. Даже если они установят, что между моими действиями и смертью Иконникова отсутствует причинная связь, то из соображений этических это дело лучше передать другому работнику. Злопыхателям рот не заткнешь, и найдется достаточно сволочей, которые начнут шептать по углам: вон чего вытворяют, человека до смерти затравили! Этим трудно пренебречь...
Лаврова встала -- руки в боки, она, видимо, хотела меня разнести как следует, но зазвонил телефон. Я снял трубку.
-- Стас? Это Зародов из дежурной части, -- голос у него был какой-то извиняющийся, сочувствующий, что ли. Наверное, уже все знают.
-- Слышу. Чего тебе? -- сказал я нарочно грубо. Ну их к дьяволу! Сейчас начнут вздыхать, соболезновать, давать советы. "Я бы на твоем месте..." Советы давать и пиво после бани трескать -- самое милое дело.
-- Ты чего такой злой? -- удивился Зародов. -- Тут с вечерней почтой письмо тебе пришло, вот я и звякнул на всякий случай -- ты же поздно сидишь обычно...
-- Больше не буду, -- пообещал я.
-- Чего не будешь? -- не понял Зародов.
-- Сидеть не буду.
-- Тебе виднее, -- дипломатично ответил Зародов. -- Так с письмом что? Подослать или завтра сам зайдешь?
-- Пришли с рассыльным, будь другом...
Лаврова дождалась, пока я положу трубку, и спросила:
-- Но ведь расследование установит, что вы действовали правильно, так ведь?
-- Не обязательно, -- покачал я головой.
-- То есть как это?
-- В лучшем случае установят, что моя вина в смерти Иконникова не доказана. А между недоказанной виной и доказанной невиновностью -- большая разница.
-- Не понимаю я все-таки, почему вы должны доказывать свою невиновность, -- медленно сказала Лаврова.
-- Не понимаете? А вот представьте себе, что Иконников оставил записку, в которой называет меня виновником своей смерти.
А это вполне может быть -- мы расстались с ним очень плохо. И было это третьего дня...
_ Но это только голословное утверждение, ничем и нигде не подтвержденное. Вам не может быть отказано в доверии на почве такого вздора...
-- И, надеюсь, не будет отказано. Но от дела отстранят. В нем появился душок...
В дверь постучали, вошел старшина из дежурной части, протянул мне конверт, козырнул и отправился восвояси. Письмо без обратного адреса -"Петровка, 38, инспектору МУРа Тихонову". Лаврова спросила:
-- Будем собираться по домам?
-- Одевайтесь, я тоже сейчас иду, -- разорвал конверт и увидел, что в нем лежит листок бумаги и еще один конверт, мельком пробежал листок, от волнения ничего не понял. Руки тряслись, прыгали, буквы двоились перед глазами, и смысл, как в плохо наведенном объективе, расслаивался, смазывался, пропадал. И откуда-то издалека донесся ватный мятый голос Лавровой: