-- Что с вами?!.
-- Ничего, ничего, -- я растирал ладонями враз озябшее лицо, пытаясь остановить бешеный грохот в висках, заставить его стихнуть, умолкнуть, оставить меня в покое.
Я получил письмо от мертвого уже человека.
"Сервантес в аналогичной ситуации написал: "Я не отрекусь от истины, даже если у меня нет сил ее защищать". У меня нет сил защищать истину, нет сил защищать себя, да и желания нет. Когда вы получите письмо, то вам уже будет известно, что болезнь "тэдиум витэ" необратима.
Не вздумайте только, что я ухожу из-за вас. Я ведь к "Страдивари" не имею никакого отношения. Просто я прожил глупую беспутную жизнь, израсходовал, истратил себя на какую-то ерунду, пустяки. Но люди вокруг меня составили о моей личности неправильное представление -- одни думали обо мне лучше, а другие хуже, чем я есть на самом деле. И понять меня до конца смог только один, неизвестный мне человек, который использовал меня как щит во всей этой истории с кражей скрипки. Я не знаю его, но утверждаю, что это исключительно умный и плохой человек, если он сумел так все точно рассчитать. Одного он не смог предусмотреть -- этого письма и "тэдиум витэ". Я старый, слабый и -- чего скрывать -- совсем немужественный человек. Болезнь зашла далеко, и мне легче умереть, чем вынести позор уголовного преследования.
Попрошу вас поклониться Левушке, извиниться за все мои глупости и сказать ему, что я умираю, почитая его как великого человека и музыкального гения, равного в истории Пьеру Гавинье.
И еще: попросите Левушку, если, конечно, захотите, пусть сыграет он вам Второй концерт Пуньяни. Мне это будет реквием, а для вас -- колокола судьбы, и не услышать вы их не сможете, потому что я обманывал вас, когда говорил, что сыщик может быть восемнадцатым. Человек должен стремиться быть всегда первым, иначе вообще нет смысла жить. Я уже больше ни в чем не смогу быть первым. Прощайте.
Павел Иконников,
29 октября, 9 ч. 15 мин.".
Письмо было написано двенадцать часов назад, утром, когда Иконников уходил на работу, на встречу с голубым крайтом. А конверт внутри письма был тот самый, что держал в руках два дня назад Бабайцев -- "Филоновой для П. П. Иконникова". Я раскрыл конверт и вытащил коротенькую записку: "П. П.! Все в порядке. Шарманка на месте. Сижу тихо, жду указаний".
Текст был написан длинными, плавными и все-таки неровными буквами -такие литеры получаются от писания левой рукой. Вот и все, что пришло мне с вечерней почтой.
Письмо оглушило меня. В сумраке сознания бродили какие-то неясные силуэты, звучали обрывки слов, мелькали стертые видения воспоминаний, все перемешалось, исковеркалось, разрушилось, исчезло.
Долго плавал я в пустоте вязкого бессмыслия, и тишина была заполнена тусклым желтым светом, горечью, стыдом, досадой, запахом старых чернил и жженого сургуча. Изнурительно дребезжало стекло фрамуги, еле ощутимо стелился аромат духов Лавровой, два конверта, два листа бумаги лежали передо мной на стопе, и я не мог оторвать от них взгляд, они гипнотизировали меня, давили, как пальцами, на глаза, вжимая их силой в череп, и тяжелая глухая боль тупо ухала в затылке.
Не знаю, сколько я сидел так, и когда заговорил, голос у меня был хриплый, дребезжащий, как стекло в заветренном окне:
-- С нами ведет игру бандит. Исключительной силы и воли. Я с таким еще не встречался. Вы это понимаете?
-- Я вам верю, -- сказала Лаврова.
-- Я должен его взять сам. Иначе... Ну, сами понимаете. Это вопрос моей чести.
Лаврова молча кивнула.
-- И времени у меня совсем мало. Завтра меня уже вызовут з Особую инспекцию. Я должен успеть до приказа о моем отстранении.
-- Что делать? -- коротко спросила Лена.
Я посмотрел на нее, и мне ужасно захотелось сказать ей что-нибудь теплое, благодарное, но ничего не придумал, и обстановка не подходила, да и времени на все эти разговоры уже не было. Поэтому я только попросил:
-- Позвоните домой и скажите, что сегодня задержитесь...
-- Есть идеи? -- спросила она совершенно спокойно, твердым голосом, будто ничего у нас тут и не происходило и не вели мы ни о чем разговоров.
-- Да. Мне кажется, я нашел ключ поиска. Если это не совпадение, то я еще успею... Вам сейчас надо будет поехать на Главпочтамт...
Лаврова приехала около полуночи. Азарт погони уже охватил ее, следов долгого утомительного дня было незаметно -- она выглядела свежей и веселой.
-- Ну? -- нетерпеливо спросил я.
-- Все в норме. Отклонений от маршрута не наблюдается.
-- Будем беспокоить начальство?
-- А как же? -- удивилась она. -- У начальства нашего работа тоже ненормированная...
Я посмотрел на нее, усмехнулся:
-- Если все это закончится пшиком, то на мою голову, помимо громов руководящих, еще обрушится и приличный позор...
-- Что делать?--пожала она плечами. -- В нашей работе присутствует всегда элемент риска.
-- Значит, я звоню? -- потоптался я последний раз у черты.
-- Обязательно, -- отрезала Лаврова путь к отступлению.
Я набрал семь цифр домашнего номера комиссара и, когда раздался первый гудок, я почувствовал себя, как мальчишка, только что выбивший стекло, а хозяева еще не выбежали во двор, но все видели, что это сделал я, и некуда убежать, пройдет несколько мгновений, и меня начнут долго, унизительно и больно драть за уши. Прозвучал еще один, второй, третий гудок...
-- Наверное, его нет дома, -- сказал я. Лаврова покачала головой, спокойно сказала:
-- Держите, держите трубку. Он спит. Судя по его животику, он поздно ужинает и сразу ложится спать.
-- Устает он сильно, -- сказал я, будто животик комиссара нуждался в моей защите.
-- Трусите? -- спросила она сочувственно.
-- Не очень, но...
Гудок прервался на середине, и я успел почему-то подумать, что на телефонной станции запрещают снимать трубку во время звонка.
-- Слушаю... -- я узнал голос комиссара.
-- Извините, пожалуйста, это Тихонов говорит. Я вас разбудил, наверное?
-- Ты бы часа в четыре поинтересовался этим. Было бы уместнее...