-- А ты это откуда знаешь? -- подозрительно спросил комиссар.
-- Мне его Иконников вместе с посмертным письмом переслал. Он пишет, что кто-то хотел воспользоваться им как щитом...
-- Что же ты об этом молчишь, ослиная башка? Я себе голову выламываю, как завтра защищать тебя, а ты со мной в молчанки играешь! У тебя что, не все дома, что ли? Лечиться надо тогда!
-- Наверное, -- пожал я плечами. -- Но это еще не все...
-- Ну давай, давай живее! Ты как на похоронах тянешь!
-- Мальчишки, битлы эти самые, что купили магнитофон, сошли на станции Одинцово...
-- Ну и что? От Одинцова до Голицына еще сколько остановок!
-- В том-то и дело, что нет. То есть остановки есть, но этот поезд сквозной -- часы "пик".
-- Ты это точно проверил?
-- Конечно! Поезд уходит с Белорусского вокзала в 19.12, остановки -Москва-3, Беговая, Кунцево, Немчиновка, Одинцово и следующая -- Голицыно. Вот и получается у нас трасса: Белорусский вокзал, Беговая -- с ответвлением на троллейбус, это удобная пересадка, Кунцево, в Одинцове ребята сошли, а продавец магнитофона уехал дальше. А дальше у нас только станция Голицыно.
-- Хорошо, а в Голицыне что делать будешь?
-- Ну, Голицыно -- это не Москва. Это не восемь миллионов с пригородами. Да и зацепка там есть...
-- Какая еще зацепка?
-- В архивных делах, которые я перечитал, дважды упоминается мастер, изготовлявший воровской инструмент. Обвиняемые знают его в лицо и кличку -"Часовщик". Где живет, фамилия -- ничего не известно, но один из них высказывает предположение, что кличка идет от профессии.
Комиссар долго молчал, я слышал, как он вновь закурил, сигарета, видимо, не горела, и он шумно, тяжело пыхтел в микрофон. Затем спросил:
-- Стас, ты понимаешь, что даже в случае успеха это не решение вопроса. Это только успешный ввод в дело. Он ведь скорее всего не вор, а только пособник -- если это мастер. Насколько я знаю таких хмырей, он сам на кражу никогда не пойдет. Он человек тихий, у него специальность в руках...
-- Да, понимаю. Но тому, кто примет у меня дело, надо будет уже воевать не с призраками, а с живой, реальной сволочью. Это всегда проще...
-- Да, сынок, это верно. Ну что, пожелать тебе ни пуха ни пера?
-- Не надо. Вы же мой начальник -- к черту посылать неудобно.
Комиссар засмеялся:
-- Если для пользы дела и неофициально, то ничего... Желаю тебе удачи.
-- Спасибо. Спокойной вам ночи.
-- Вот это уж вряд ли у меня получится. Ну, давай... И положил трубку.
-- Снег идет на улице, -- сказала Лаврова. Она стояла у окна, прижав лицо к стеклу, прикрывая с боков ладонями глаза, как шторками, чтобы не мешал свет лампы. Я щелкнул тумблером выключателя, свет в кабинете погас, все стало вокруг сине, таинственно, призрачно, исчезла канцелярская убогость комнаты, потому что из окна плыл дымный снежный туман, растворяя теплую темноту белесыми мерцающими мазками.
Я встал из-за стола, тоже подошел к окну и увидел, что вся Петровка завалена снегом. Снег был везде -- на деревьях в Эрмитаже, на крышах домов, нетронутой целиной убаюкивал тротуары, а на мостовой редкими машинами были проложены две ровные аккуратные колеи, черневшие в этой сияющей белизне, как нотные линейки, Еще горели ночные фонари и от этого снег фиолетово мерцал.
В коробке радиодинамика что-то прошелестело, будто кто-то вздохнул во весь эфир, и комнату заполнил тихий четкий бой метронома. Мы стояли с Лавровой у окна, смотрели на снег, и метроном раскачивал тишину, как ровная зыбь бьет парусник в море, и от этого еще сильнее хотелось спать. И эти пять минут радиопроверки в темной комнате у окна, выходящего на пустынную заснеженную улицу, где каждая секунда была выделена и заверена ударом метронома, почему-то сблизили нас больше, чем целый год совместной работы.
В динамике послышался щелчок, и бодрый женский голос, звонкий, веселый и в то же время торжественно-официальный -- будто и не было этой бесконечной ночи и на улице сейчас яростный апрельский рассвет, а не сиреневая снежная мглистость -- сказал:
-- С добрым утром, дорогие товарищи! Московское время -- шесть часов. Сегодня -- 30 октября 1970 года, пятница...
Лаврова отошла от окна и зажгла свет, и все химеры этого предрассветного мгновения, окутанные первым снегом, слабой синевой, усталостью ожидания, качающейся тишиной, -- все исчезло.
-- Ну, что, начнем собираться? -- спросила Лаврова.
-- Пожалуй. У меня все готово.
Лаврова открыла сейф и достала оттуда свой пистолет. Оттянула затвор, дослала в ствол патрон, слабо цокнул предохранитель, потом положила его в свою красивую лаковую сумочку. И это меня почему-то ужасно рассмешило. Я все хохотал и хохотал, и никак не мог остановиться, и хохотал все сильнее, а Лаврова с недоумением смотрела на меня, пытаясь взять в толк, что могло меня так развеселить, а мне было совсем невесело, и я никак не мог остановиться...
-- Глупо! Глупо! -- орал я, захлебываясь собственным криком. -- Это глупо, ужасно, что женщины ходят с пистолетом! Женщины должны носить пудру в сумке, а не пистолет! Люди вообще не должны носить пистолетов...
По мостовой протарахтела скребком снегоуборочная машина, тяжело, с подвыванием заревел мотор автобуса на остановке, матовым бельмом засветилось окно. Все, день начался.
На улице было совсем тепло и скользко. Снег падал хлопьями, большими и легкими, как облачка бадузановой пены. Он застревал в волосах, щекотно растекался на лице прохладными каплями, он пахнул елками, мандаринами, дождем. У подъезда уже стояла наша оперативная "Волга". Я сказал шоферу: "В Голицыне", откинулся на сиденье и мгновенно заснул.
К десяти часам мы закончили осмотр всех мастерских и мелких цехов, где могли заниматься металлоремонтом или оказанием бытовых услуг, связанных со слесарными работами. Человека, похожего по приметам на "слесаря" и продавца магнитофона, не было.
-- Давайте обследуем еще комбинат бытового обслуживания,-- сказала Лаврова, -- и штурм придется прекратить. Я развел руками:
-- Придется переходить к длительной осаде. Участковые и местный оперсостав обследуют каждый дом, каждого жителя. Думаю, найдут.
-- Это при условии, что он здесь живет, -- заметила Лаврова. -- Он ведь может здесь только работать, а жить где-нибудь в Можайске.
...-- У нас двадцать шесть служащих, из них пятеро мужчин, -- сказал нам директор комбината. -- Вот их личные карточки, можете посмотреть.