Пока я внимательно читал карточки и рассматривал фотографии, вошла бухгалтерша, попросила директора подписать ведомость на зарплату. Директор поставил на линованном листе замысловатую роспись, припечатал круглой печаткой и велел бухгалтерше ехать в банк засветло.
-- А то сейчас темнеет рано, всякое может случиться, -- сказал он, покосившись на нас. Женщина вышла. Лаврова, сидевшая рядом со столом, спросила:
-- Сколько у вас работников?
-- Двадцать шесть. А что? -- удивился директор.
-- А я вот обратила внимание, что в ведомости у вас двадцать восемь фамилий. Вы свою роспись прямо под двадцать восьмым номером поставили.
Я поднял голову от бумаг. Директор засмеялся:
-- А-а, это! Так эти двое у нас не в штате. Они по договор/ работают. Растворова -- педикюрша, она Дом творчества обслуживает, и Мельник, старикан наш.
Лаврова бесстрастно, равнодушно спросила:
-- А что он делает, этот старикан ваш?
-- Да он все умеет. Но уже второй год на пенсии, по договору парикмахерский инструмент правит, точит, за оборудованием следит. Ему на постоянную работу нельзя -- с пенсии снимут, вот он помаленьку подшибает, и нам это выгодно...
Так же безразлично Лаврова задала вопрос:
-- А часы он может починить?
-- Конечно. Да что там часы! Он как Кулибин -- все умеет.
-- А где живет этот Кулибин? -- спросил я.
-- Да тут рядом -- две улицы пройти. Огородная, дом 6. Домишко у него собственный...
Домишко был как с рождественской открытки -- весь засыпанный снегом, только дорожки от калитки чисто разметены, в пуховых шапках деревья, а над крышей прямая струя синего дыма из краснокирпичной трубы.
Это был не домишко. Дом. Крепкий рубленый пятистенок под шиферной крышей, с жилой мансардой, многочисленные постройки виднелись за ровно выстриженным, припорошенным снегом фруктовым садом. И ровная рябь клубничных гряд. Добротное жилье работящего и сноровистого человека.
Мы отворили калитку и сразу же из будки рванул на нас здоровенный нечесаный барбос, разматывая на всю длину пятиметровую ржавую цепь. Задыхаясь от собственного гундосого простуженного лая, пес отрезал вход в дом.
Лаврова расстегнула сумочку.
-- Вы что?! -- крикнул я.
Она удивленно обернулась ко мне и достала шоколадную конфету, развернула фантик и бросила псу. Собака мгновенно, как по команде, стихла, обнюхала конфету, замотала щеткой-хвостом. Съела конфету и лениво пошла в будку. В окне дома мелькнуло лицо.
-- Идемте, -- сказала Лаврова.
Дверь, обитая черным дерматином с ровными рядками блестящих фигурных шляпок, распахнулась. Пожилая опрятная женщина в накинутом на плечи пальто спросила:
-- Вы насчет дачи на будущий год?
-- До сезона еще год почти, -- сказал я. -- Куда спешить?
-- Люди капитальные заранее этим заботятся, -- сказала женщина, -- И дешевле, и надежнее. Иди-ка сними дачу в мае!
-- Это верно, -- согласился я. -- Нам бы со Степаном Андреичем поговорить бы? Дома он?
-- А где же ему быть? Проходите, в горнице он чего-то мастерует...
Мельник сидел за дощатым столом, заваленным какими-то деталями, проводами, инструментом. Он поднял на нас глаза, и я понял, что мы наконец встретились.
Крупная лысая голова, нос, без малейшей ложбинки соединявшийся со лбом, мощная упрямая челюсть. И глаза -- внимательные, щупающие, глубокие.
-- Здравствуйте, Степан Андреевич! -- сказал я и удивился, что совсем не волнуюсь. Вот он, сидит передо мной на развале каких-то деталей. Минотавр. Чистенький, аккуратный старик, ловкий слесарь, простой, скромный Минотавр, укравший "Страдивари" и загнавший в могилу Иконникова. Вчера в это время Иконников был еще жив. А Поляков болеет до сих пор. О сроке назначенного концерта будет объявлено особо. Истекают серыми слезами бездонные глаза Евдокии Обольниковой. Это дар, призвание, долгое озарение. Кому-то нужен Каин для публичного кнутобоища. Колокола судьбы. Он человек тихий, у него специальность в руках.
Сыщик, нашел вора?!.
И все это длилось какое-то незримое мгновение, потому что он, осмотрев меня, сказал спокойно и веско:
-- Здравствуйте, коли не шутите. С чем пожаловали?
-- Нужно мне инструмент один соорудить, -- сказал я рвущимся голосом. -- Вот посоветовали мне к вам обратиться. Возьметесь?
-- Смотря какой инструмент, -- сказал он ровным голосом, но я мог дать голову в заклад, что у него дрогнула кустистая бровь. -- Посмотреть надо...
-- А это пожалуйста, -- и злобная веселая радость залила меня пружинистой силой. -- Вот такой...
Я протянул ему "фомку" -- черную, зауженную с одного конца, с двумя короткими молниями у основания. Он молча сосредоточенно смотрел на "фомку", смотрел неподвижно, не шелохнувшись.
-- Ну что -- возьметесь? Сговоримся?
Он оторвался от "фомки", снова поднял на меня глаза, перевел взгляд на стоящую за моей спиной Лаврову и твердо сказал:
-- Значит, вы из МУРа?
-- Да! -- весело подтвердил я. -- Как, Степан Андреевич, есть нам о чем поговорить?
Он усмехнулся, и на щеках его прыгнули тугие камни желваков:
-- С хорошим человеком завсегда есть о чем поговорить...
-- Например, о краже в квартире на Маяковской?
-- Правильно вести себя будешь, и об этом поговорим, -- сказал он медленно, и в глазах его связанной птицей все время билась мысль -- где выход?
-- Так я себя всегда правильно веду, -- сказал я с придыханием. -Неправильно вел бы, к тебе, Степан Андреевич, в гости не попал бы. Понял?
-- Понял, -- сказал он не спеша, спокойно. -- Ты как вошел, я тебя сразу понял. Не должен был ты меня найти, да, видно, по-другому все построилось.
И острый женский крик вдруг полоснул комнату, как ножом развалил он судорожную неторопливость нашего разговора, рванулся по углам, зазвенел в стеклах, дребезгом прошел по деталькам на столе и закатился, стих, обмяк в чуть слышное причитание:
-- Степушка, Степушка, что же натворил ты? Что же это происходит?..
Мельник повернул к жене тяжелую шишковатую голову, не вздрогнул, бровью не шевельнул, только глаза сощурил и сказал сердито:
-- Молчи, мать! И к нам пришло... Потом мне:
-- Моя это работа. Только милиционер в моем доме первый раз, жена ни сном, ни духом не ведала. Я все выдам сам. Можно обыск не делать?
-- Нет, -- сказал я. -- Нельзя. Вы позора боитесь, вам сейчас о другом думать надо.