Он задумчиво посмотрел на меня, пожал плечами, равнодушно сказал:
-- А вообще-то, конечно, все равно. Срам фигой не прикроешь. Делайте чего хотите...
Мчалось бешено время, мелькали лица, все время стоял гулкий надсадный шум, как в бане, ходили по дому милиционеры, переминались в углах понятые, под окнами стояла машина с радиотелефоном, и оттуда все время прибегал молоденький лейтенантик с телефонограммами и сообщениями, стоял треск и грохот от взламываемых половиц, простукивания стен, с лунатическим лицом ходил эксперт, осторожно двигая перед собой миноискатель, на очищенном от деталей столе светло лучились желтизной и алой эмалью лауреатские медали и ордена Полякова, золотой ключ от ворот Страсбурга обещал вход повсюду, тропической гирляндой змеилась цепь руководителя Токийского филармонического оркестра, замер в крутом развороте скрипичный платиновый ключ -- награда Сиднейского музыкального общества, тускло мерцал почетный жетон победителя конкурса Изаи. Все суетились, что-то делали, и только мы с Мельником неподвижно сидели друг против друга и время от времени вяло перекидывались словами.
-- Все верну, дадут мне немного, -- говорил он мне, а быть может, это он сам себя утешал таким образом, но я его не разуверял. -- Первый раз это у меня, хозяину ущерба никакого, вот только милиции -- хлопоты...
Обыск заканчивался.
Я перегнулся через стол и хрипло спросил Мельника:
-- Скрипка где?
Он откинул голову, будто ему надо было меня внимательно рассмотреть, сказал удивленно:
-- Какая скрипка?
-- Деревянная! -- сказал я. -- Из черного футляра в шкафу. Куда скрипку дел?
Мельник неторопливо покачал головой:
-- Не знаю. Не брал я скрипку. Зачем мне скрипка? Там добра без скрипки предостаточно было. А мне скрипка ни к чему -- я ведь не скоморох.
Мы посидели молча, потом я спросил его:
-- Мельник, вы прежде чем отвечать мне, подумайте...
-- А я всегда думаю, прежде чем говорить.
-- Вы кражу совершили один?
На этот раз он точно думал, прежде чем ответить, и все-таки сказал так:
-- Один. Зачем мне компании?
Мы снова долго молчали, и я вдруг подумал, что вся эта суета вокруг, весь этот беспорядок и нервозная толчея сильно похожи на ту обстановку, в которой мы проводили осмотр квартиры Полякова утром после кражи.
-- М-да, все возвращается на круги своя, -- неожиданно для себя сказал я вслух.
-- Что? -- не понял Мельник.
-- Да ничего. Дело в том, что вы мне врете, будто в одиночку кражу совершили.
-- А чего мне врать? -- хмыкнул Мельник. -- Это ведь кража, а не выигрыш в облигацию -- все себе тащить.
-- И все-таки это так. Вам такая операция не по силам. Где скрипка?
Мельник покачал головой:
-- Не брал я никакой скрипки...
-- Ну смотрите.
Больше я здесь не был нужен. Теперь все пойдет накатанным, отработанным годами порядком -- арестованного Мельника повезут в МУР, изъятые вещи опишут, соберут и упакуют для возвращения владельцу, имущество Мельника опечатают, следователь примет результаты оперативного розыска к производству, побегут дни и недели поиска соучастников Мельника. Скрипку "Страдивари" будут искать уже без меня. И нельзя будет даже прийти к Полякову с просьбой сыграть концерт Гаэтано Пуньяни, потому что колокола судьбы уже отгремели. Я нашел Минотавра в его гнусном лабиринте. Но не победил его -- скрипки не было...
Я подозвал Лаврову и продиктовал ей спецсообщение в Москву.
"30 октября арестован гр-н Мельник Степан Андреевич, 1908 года рождения, прож. в Мосч. обл., станция Голицыне, Огородная улица, д. 6... Мельник сознался в совершении кражи из квартиры нар. арт. СССР Л. О. Полякова и возвратил украденное имущество. Однако участие других лиц в преступлении Мельник отрицает и отказывается выдать похищенную скрипку "Страдивари", имеющую огромную материальную и культурную ценность. Предлагаю розыск продолжить.
Ст. инспектор МУРа капитан Тихонов,
18 ч. 28 мин.".
Я вышел на улицу. По-прежнему падал снег, но было уже совсем темно. Снежинки приятно холодили разгоряченное лицо.
На станции утробным басом заревел электровоз, с проводов срывались длинные голубые искры. Пахло прелыми деревьями и мимозой. Я хотел вспомнить что-то очень важное, это было очень важно и для меня, и для Полякова, и для мертвого уже Иконникова, и для комиссара, и для смертельно уставшей Лены Лавровой, но это воспоминание было огромно, бесформенно, оно не вмещалось в моей голове. Маленькие злые мысли не давали ему оформиться, собраться с силами, эти мысли как крысы растаскивали его по частям, и оно умирало, не родившись. А оно было очень важно для меня, и я никак не мог вспомнить. И все время болталось в голове где-то услышанное или прочитанное, а может быть, увиденное во сне:
"...Никогда человек не живет так счастливо, как в чреве матери своей, потому что видит плод человеческий от одного конца мира до другого, и постижима ему тогда вся мудрость и суетность мира. Но в тот момент, когда он появляется на свет и криком своим хочет возвестить о великом знании, ангел ударяет его по устам. И заставляет забыть все..."
* КНИГА ВТОРАЯ. Правду умом ищут... *
Глава 1 Чучело Минотавра
Будущее скрыто от глаз человека. Поэтому ошибки, заложенные в будущем, всегда накрепко связаны с прошлым. То, что вчера было только планом, лишь сегодня превратится в поступок, а завтра мы сможем оценить его и как ошибку. Но завтра наш поступок уже полностью отойдет в прошлое, и оценка ошибки становится мерой отношения к прошлому. И ошибки от этого становятся необратимыми. Прошлое не возвращается, унося в себе тяжелую дань наших потерь. Исправить ошибку нелегко, и чаще всего за ошибки приходится дорого платить. А платой является необходимость начинать все сначала. И никто не гарантирован от новых ошибок.
Об этом горестно думал Антонио Страдивари, слушая рассказ Луиджи Пиччони. Сегодня тот вернулся из Ливорно, где встретил в порту Пао-ло -старшего сына Антонио, неделю назад убежавшего из дома. Паоло Страдивари сказал Луиджи, что нанялся матросом на корабль, уходящий в Бразилию. Отцу поклона не передал и пообещал вернуться из Бразилии богачом -- оттуда ведь все возвращаются крезами...
Так в чем ошибка? Учил, воспитывал неправильно? Или, может быть, сын имеет право сам сделать выбор -- стать продолжателем дела отца или начать жизнь морского авантюриста? Да, в доме никому и в голову не приходило, что Паоло может заниматься чем-то другим, нежели созданием скрипок. В двенадцать лет отец вложил в его руки деревянный циркуль и маленький фуганок, и с тех пор изо дня в день -- кроме первого дня пасхи и рождества -- они стояли рядом у верстака. Потом встал рядом и Джузеппе. Потом верстак пришлось удлинить -- понадобилось место для Франческо. Месяц назад занял свое место в мастерской Омобоно -- ему исполнилось уже десять лет.