Визит к Минотавру

-- Так и записывать в протокол?

-- А чего там? Валяй.

-- И что скрипку вы взяли, тоже писать?

-- Пиши. Подумаешь...

Я записал его слова в протокол, протянул бланк:

-- Распишитесь, что ответы правильно записаны.

Мельник вынул из кармана круглые старые очки в проволочной оправе, не спеша надел, внимательно, шевеля узкими губами, прочитал протокол, твердой негнущейся рукой поставил подпись. Отдал мне бланк и озабоченно спросил:

-- Вопрос у меня к тебе серьезный будет, гражданин...

-- Слушаю.

-- Когда обыск у меня делали, добро искали, то весь дом мне искорежили -- полы подняли, стенки пробили, обои оторвали. Считай, полтыщи на ремонт уйдет. Так это за чей счет? Оплатит милиция или проси у господа бога?

Я откинулся на ступе и внимательно посмотрел на него:

-- Как вы с господом богом разойдетесь -- я не знаю. А милиция платить не будет, это точно.

Мельник снял очки и удивленно развел руками:

-- Вот те на! А кто же мне убыток покроет? Сам того не ожидая, Мельник навел меня на правильный путь. Я пожал плечами и беззаботно сказал:

-- Не знаю. Поселковый Совет, может быть, выделит средства. Да и рабсилу предоставит...

Мельник подозрительно блеснул глазами, недоверчиво протянул:

-- Поссовет? Как же, у них допросишься. Да и баба моя там одна за этими архаровцами не уследит...

Я вложил бланк допроса в папку, закрыл ее и бросил в ящик стола.

-- Да вы не беспокойтесь, Степан Андреевич. Мы вас от забот по дому освободим, наверное.

-- Это как еще?

-- Обыкновенно. Я, конечно, не суд, но думаю, что дом ваш конфискуют. Хороший дом-то, с садом. А? Там для ребятишек дача -- первый сорт будет!

--| То есть почему это? -- сразу севшим голосом спросил Мельник, и впервые с момента нашего знакомства я увидел в его глазах серый налет страха. -- Почему конфискуют? По моей статье нельзя конфискацию...

-- Можно, -- ответил я твердо. -- Вы ведь еще и статьи своей толком не знаете. Придется мне провести некоторую разъяснительную работу.

-- Ну, разъясни, разъясни, я послухаю. Чужого ума наберусь, коли своего не накопил, -- с плохо сдерживаемой злобой сказал Мельник.

-- Пожалуйста, послушайте. Каждый человек, решившись на преступление, совершает первую ошибку: он твердо уверен, что его не поймают -- иначе не стал бы связываться. Эту ошибку совершили и вы. Правильно?

-- Положим. И что?

-- Потом, когда мы вашего брата все-таки берем, вы на первых порах совершаете вторую ошибку -- полагаете, что это случайность, мол, из-за глупости попался. Гак что лучше помолчать пока. Но мы вас не случайно взяли. Мы вас искали и потому нашли. Это вы понимаете?

Мельник кивнул.

-- Ну вот и отлично, что у нас такое взаимопонимание наметилось,

-- Хорошо начали, посмотрим, как окончим, -- усмехнулся он сердито.

-- Хорошо окончим, -- заверил я. -- Я вам точно говорю, что хорошо окончим. Вы ведь у нас впервые, а я на этом стуле кое-кого похлестче видел. И вот когда они доспевали до вашей нынешней стадии, то, как правило, делали следующую ошибку. Вот как вы сейчас.

-- Какую же это ошибку я сотворил сейчас, желательно узнать?

-- А ту, что вы меня глупее себя считаете. А это неправильно. Вы кого угодно спросите, вам всякий скажет, что я вас не глупее. Ваше единственное преимущество в том, что вы знаете, с кем и как обворовали квартиру, а я-нет. Пока. Но я это обязательно узнаю, все и выяснится, что вы остались в дураках... А в доме вашем летом детишки будут отдыхать. Вот так-то! Тогда и поймете, кто из нас глупее...

-- А я как раз и не понял, почему это вы мой дом конфискуете.

-- Так я просто постепенно подвожу вас к пониманию всей проблемы в целом, чтобы вы меня дураком не считали.

-- А тебе это никак обидно? -- спросил со злой улыбкой Мельник.

-- Нет, что вы! -- замахал я руками. -- Это нам с вами мешает правильно работать. А теперь слушайте меня внимательно -- я расскажу, что вы думаете о сложившейся ситуации. Во всяком случае, что должны думать.

-- Очень даже интересно узнать, чего я там себе думаю, -- сложил на груди огромные руки Мельник.

-- Думаете же вы вот что: спалили мы вас дотла -- ни отпереться, ни отказаться. Изобличают вещи, которые мы нашли у вас, опознают Поляков и ребята, которым вы продали магнитофон. Так что отвечать придется -- это уж как пить дать. Теперь вам надо решить вопрос--сдавать поделыциков или все взять на себя. Но вопроса такого для вас нет -- надо брать на себя. Все резоны на то: во-первых, вор-одиночка получает наказание меньше. Во-вторых, компаньоны ваши -- наверняка судимые и пойдут как рецидивисты, а вы привлекаетесь впервые -- значит, вам от суда снисхождение. Наконец, все вещи возвращены -- гражданский иск будет три копейки. Так что получите в суде года два, хорошо поработаете в колонии, лета у вас почтенные, глядишь, вскорости клубнику у себя на грядках можно сажать. Точно все изложил?

-- Адвокат! -- мотнул головой Мельник. -- Тебя бы в суд моим защитником...

-- Не могу. А работки побольше вашему адвокату подкинуть я постараюсь.

-- Эт-та я вижу, -- тяжело вздохнул Мельник.

-- Да-а. Так вот, может быть, оно бы так и построилось, да скрипочка вмешалась.

-- Скрипочка? -- удивленно поднял на меня глаза Мельник.

-- Да, скрипочка. О которой вы думаете, что ее за червонец купить можно. На Неглинке.

-- А что скрипочка? -- катанул на щеках желваки Мельник.

-- А то, что вы из-за этой скрипочки отнесены теперь к категории особо опасных государственных преступников.

Мельник тяжело, медведем встал со стула, наклонился над столом, с сипением сказал:

-- Ты, начальничек молодой, шутки со мной не шути. И на пушку меня не бери. Молоко еще на губах не обсохло...

Я засмеялся. Не знаю, может быть, если бы я рассердился, или уткнулся в протокол, или стал бы кричать -- может быть, он бы мне не поверил. Но я только засмеялся.

-- Эх, Степан Андреевич, в том-то и беда, что не шучу я. Вы ведь все время на 144-ю статью рассчитываете -- кража личного имущества, мера наказания -- максимум до пяти лет. А скрипка-то государственная, за нее только страховая цена 300 тысяч золотых рублей назначена. Хищение в особо крупных размерах. Это и статья другая, и не только конфискацией она пахнет...

Мельник сел на стул, даже не сел, а тяжело плюхнулся. Он хотел что-то сказать, но рот открывался, бессильно шевелились губы, алебастром затекало лицо. Долго сидели мы молча, и ничто не нарушало тишины, кроме сиплого, с присвистом дыхания Мельника. Потом он сказал тусклым голосом: