Визит к Минотавру

-- Нет, мой мальчик, не станет тебя учить этот большой мастер. Сейчас он не возьмет тебя потому, что ты мало знаешь и мало можешь...

-- А если я подучусь? -- с надеждой сказал мальчик.

Андреа покачал маленькой седой головой:

-- Тем более. Тебе, Джузеппе, не повезло -- у Страдивари выросли бездарные дети...

-- Не понимаю, -- удивленно раскрыл черные быстрые глаза мальчик.

-- У тебя могла быть единственная возможность стать учеником синьора Антонио -- если бы хоть один из его сыновей унаследовал талант отца. Тогда бы он не побоялся взять тебя в ученики, и с годами, в соперничестве, вы узнали бы, кто из вас лучший. Но Страдивари уже знает, что он сможет передать детям только свои записи и тайные средства мастерства -- сами они ничего открыть не могут. А отдать свое знание молодому Гварнери не позволит ему сердце.

-- Разве каждому, кто алчет, дано обрести клад? -- с сомнением прищурился Джузеппе.

Андреа прикрыл тяжелые коричневатые веки, на лицо его легла печать томления и горечи, он еле слышно прошептал:

-- Знание, мой мальчик, не клад и не дуэльный выигрыш, но обиталище духа твоего, и возвести его надлежит в труде тягостном и страстном...

Старик задремал, но мальчик положил ему на плечо руку и настойчиво спросил:

-- Скажите, разве Страдивари -- мастер лучше вас?

Андреа Гварнери глаз не открыл, и только легкое дрожание век выдавало, что он не спит. Потом он разлепил бескровные губы:

-- Да, Джузеппе, Страдивари мастер лучше меня.

-- Но когда вы выпиваете фьяску кьянти, то кричите, что он жулик, а вы мастер от господа бога.

-- Это не я кричу, -- сказал Андреа, -- это вино и глупость из меня кричат. Тебе долго жить надо, мой мальчик, и жизнь предстоит тебе нелегкая. Запомни навсегда -- люди, для которых работает талант, не в силах оценить его по тому, что талант мог бы сделать. Они судят всегда по тому, что он уже сделал. А теперь я устал и хочу спать. Оставь меня...

-- Но вы не сказали, что мне делать! Как мне жить?

-- Этого я не знаю. Хотя советую от души: завтра на рассвете в Мантую уходит мальпост. Уговори кучера или беги пешком, но до Мантуи доберись и разыщи мастера Джизальберти. Передай ему мою предсмертную просьбу -- сделать из тебя человека. А лет через пять возвращайся и сходи поклонись Страдивари. Чем черт не шутит -- может быть, он возьмет тебя. Никто ведь не знает своего будущего.

* * *

Подробно объяснив ситуацию Лавровой и дав ей установку на допрос Содомского, я решил послушать, посмотреть на его поведение со стороны -- при лобовом столкновении неизбежно утрачиваются какие-то нюансы поведения.

Александр Еремеевич Содомский пришел, как его и приглашали, ровно в 15 часов. Ярко-розовые щечки его прямо стоп-сигналами вспыхнули в дверях. Он снял свою нерповую шапку-пирожок, переложил ее на сгиб левой руки -- как наполеоновскую треуголку -- и чинно сказал:

-- Моя фамилия Содомский. Честь имею кланяться. Лаврова засмеялась ехидно и спросила:

-- Я не поняла -- вы со мной здороваетесь или прощаетесь?

-- А что такое? -- быстро осведомился Содомский.

-- Ничего, -- невозмутимо ответила Лаврова. -- Просто последние несколько лет этот оборот был принят как формула прощания.

-- Да? -- удивился Содомский. -- Кто бы мог подумать! У меня получилось с вами, как у одного моего знакомого, который по утрам говорил своему соседу-участковому "Добрый вечер!", пока тот не спросил его, в чем дело. И тот искренне объяснил ему, что, когда видит милиционера, у него темнеет в глазах.

-- А у вас от нашего вида тоже темнеет в глазах? -- поинтересовалась Лаврова.

-- Боже упаси! -- с яростной экспрессией воскликнул Содомский. -- Тот, у кого чиста совесть, может быть в этих славных стенах совершенно спокоен.

-- Иногда спокойствие прямо связано с тем, что человек плохо помнит свое прошлое, -- невозмутимо сказала Лаврова,

-- Истинная правда! -- твердо заверил Содомский. -- Сколько мне таких людей встречать приходилось!

Этот ласковый въедливый нахал мне сразу не понравился. Есть такой генотип -- полногрудые, белотелые оранжево-рыжие нахалы с вечно розовыми щеками и сладким вкрадчивым голосом. Их природа как будто специально создала для ролей негодяев в провинциальных театрах. Но ничего, в жизни они тоже поспевают.

Содомский между тем снял пальто, неодобрительно покосился на вешалку -вбитый в стену гвоздь, и спросил вежливо:

-- Простите, а у вас плечиков не найдется?

-- Не найдется, -- отрезала Лаврова. -- Когда приходите в общественное место, надо снимать пальто в гардеробе.

-- Истинная правда, -- согласился Содомский. -- Но когда приходишь в такое общественное место, из которого неизвестно куда пойдешь дальше, лучше, чтобы пальто было под рукой. Ха-ха, это я так шучу.

-- Прекрасные у вас шутки, -- покачала головой Лаврова. -- Правда, в тех неизвестных местах, куда наши посетители иногда отправляются, плечиков для пальто тоже не дают. Ха-ха, это я не шучу.

-- Там это уже не страшно. Как говорится, бытие определяет сознание, -сказал Содомский и сбил щелчком какую-то несуществующую пылинку с лацкана хорошо отутюженного пиджака. -- Кстати, я вас хотел спросить, если можно...

-- Можно, -- сухо ответила Лаврова.

-- Вы не знаете случайно, в Нью-Йорке есть женщины -- офицеры полиции?

-- Есть. А что?

-- А, жаль! Я-то думал, что это только наше социальное завоевание. Это же ведь подумать только -- женщина, возвышенно-утонченное создание, ловит жуликов!

-- Ну, вот подумали только, и хватит. Назовите свое имя, отчество, фамилию, время и место рождения, род занятий...

-- Ай-я-яй, какая у вас плохая память при вашей очевидной молодости! -засмеялся Содомский. -- Я же пять минут назад представился...

Смеялся он тоненько, с радостным подвизгиванием, чуть захлебываясь от удовольствия и веселья. Я понял, что он решил любой ценой вывести Лаврову из себя -- умному жулику с нервным следователем всегда проще орудовать. И вмешиваться пока мне было рано, важно, чтобы Лаврова сейчас сама внесла перелом в разговор. А она улыбнулась светло, безмятежно и добро сказала:

-- Слушайте, уважаемый, на мой взгляд вы уже лет восемь лишнего на свободе ходите. Вы себя тише ведите! И на вопросы мне отвечайте...

-- А что такое? Я же пошутил! -- сразу отступил к своим траншеям Содомский.

Я тихо сидел за своим столом, не поднимая глаз, смотрел в газету.