Поляков перечислял похищенное, расхаживая по комнате, Лаврова писала протокол:
-- Ордена... лауреатские медали... золотой ключ от ворот Страсбурга... транзисторный приемник, почетная цепь от Токийского филармонического оркестра... магнитофон марки "Филипс"... дза чемодана...
Потом мы сели за стол и стали заполнять длинный, разлинованный мной лист -- список людей, вхожих в дом Полякова. На каждой следующей фамилии Поляков вскакивал со стула, хватал себя худыми руками за грудь и говорил мне с возмущением:
-- Ну как вы даже могли подумать про этого человека?
-- А я ничего про него не подумал, -- отвечал я меланхолично. -- Я его пока только записал. Там посмотрим...
-- А теперь давайте вновь вернемся к вопросу о слесаре, -- сказал я Полякову. -- Значит, у вас перестал работать верхний замок в двери...
-- Да. Это было приблизительно две недели назад. Я сказал жене за завтраком, что надо вызвать слесаря, потому что замок мешал притворять плотно дверь. В это время пришел водопроводчик из домоуправления. Краны какие-то он смотрел в ванной и на кухне. Я ему сам дверь отворял. А когда он закончил работу, я его спросил, не разбирается ли он в замках. Он согласился посмотреть. Возился минут пятнадцать, все исправил и ушел.
-- Ключи вы ему давали?
-- Ну а как же? Надо ведь было посмотреть, как работает замок, -Полякова раздражала моя несообразительность. Но я продолжал гнуть свою линию:
-- Вы ему давали ключ только от испортившегося замка?
-- Да нет же! Какой смысл снимать его со связки? Я ему всю и дал... И потом, он ведь никуда не уходил!
-- Он при вас чинил, вы сами никуда не отлучались? Поляков возмущенно пожал плечами:
-- Не помню! Но уж, наверное, я не стоял у человека над душой! -- Он задумался на мгновенье и добавил: -- Я даже точно помню, что не стоял, -мне звонили из школы больных туберкулезом детей, просили выступить у них...
Я сделал пометку у себя в записной книжке и спросил:
-- И что вы им ответили? Из школы?
Надо полагать, Поляков никак не мог решить насчет меня -- с кем он имеет дело: с дураком или этаким бестактным типом. Он сказал недовольно:
-- Я объяснил, что у меня очень плотно расписано время. Но для них постараюсь выкроить час -- уж очень они просили.
-- Ну хорошо, -- сказал я и показал ему вороненый короткий ломик, который Халецкий нашел в складке кресла между спинкой и сиденьем. -- Вы точно знаете, что этого предмета у вас дома раньше никогда не было?
-- Как вам сказать... Все-таки, мне кажется, не было, -- сказал он. Я подумал, что ничего нет в этом удивительного: зачем виртуозу-скрипачу воровская "фомка"? "Фомка" была отлично сделана: с расплющенным опорным концом, заостренным краем, удобной широкой ручкой. На черни металла был отчетливо виден давленый знак -- две короткие молнии. Видимо, вор в темноте положил ее на кресло и потерял.
-- Свечи в шандале вы не зажигали? Поляков покачал головой.
-- Нет, мы держали их как памятный приятный сувенир. Мне преподнесли их... А-а! -- он махнул рукой.
Вор работал сначала при одной свече, потом, видимо, ему понадобилось сжечь листы, и он зажег две других, оттого они и обгорели значительно меньше первой.
Вошла Лаврова с телеграммой в руках:
-- Лев Осипович, в почтовом ящике лежала на ваше имя телеграмма...
Поляков сорвал наклейку, быстро пробежал глазами текст, еще раз прочитал, протянул мне бланк:
-- Чушь!.. Ничего не понимаю... Таратута какой-то...
В телеграмме было написано: "Записи ваших произведений направляю бандеролью. Таратута". Пометка: "В случае отсутствия адресата оставить в почтовом ящике". Отправлено вчера в 9.15 утра, доставлено в 17.45.
-- А вы не знаете этого Таратуту?
-- Понятия не имею, первый раз слышу. И никаких записей я не жду -- я уже давно не записывался.
-- Скажите, Лев Осипович, в каких вы отношениях с вашими соседями -Обольниковыми?
-- С Обольниковыми? В хороших отношениях, наверное. Не знаю. Надо у жены спросить. Ей, по-моему, Евдокия Петровна по хозяйству помогает. Да, наверняка в хороших: жена у них оставляет для меня ключи.
-- В ваше отсутствие они не заходят к вам в квартиру?
-- А зачем? Наверное, нет. Думаю, что не заходят.
-- Ладно, будем заканчивать. Скажите, слесарь, ремонтировавший дверной замок, из вашего ЖЭКа?
-- Да, он, по-моему, сказал, что он из домоуправления. Но я, помнится, записал в книжку номер его телефона -- если что-то понадобится срочно. Мне очень понравилось, как он быстро и точно работал. Сейчас я возьму из прихожей телефонную книжку...
Он вышел из комнаты и через мгновенье я услышал его удивленный возглас:
-- Послушайте, здесь почему-то много листов вырвано!
Я встал, но он шел мне навстречу, протягивая раздерганную книжку. Я взглянул на те листочки, изглоданные пламенем, растоптанные, что бережно собирал с полу Халецкий -- сквозь сумрак пепла отчетливо проступала линовка.
-- Вот они, Лев Осипович, листочки из книжки, -- показал я. -- На какую букву вы его записали?
---- На "С" -- слесарь, дядя Паша, -- сказал Поляков; все это казалось ему уже невыносимо запутанным.
Я полистал книжку -- страницы с буквы "П" по букву "У" были вырваны. Халецкий распрямился, потер затекшую спину и сказал неожиданно:
-- Сила моя совершается в немощи...
-- Да-а? -- неуверенно переспросил Поляков,
-- Наверное, -- ухмыльнулся Халецкий. -- Это где-то в писании так сказано. А мы попробуем проверить. Мне для этого придется взять у вас отпечатки пальцев...
-- Зачем? -- удивленно и испуганно спросил Поляков.
-- Во-первых, я буду единственным обладателем такого вашего факсимиле, а во-вторых, и это главное, надо будет отличить их от других отпечатков, снятых нами здесь и, возможно, принадлежащих вору.
Я смотрел, как Халецкий бережно и быстро накатывает на дах-токарту оттиски пальцев Полякова, пальцев, которые заставляют плакать и радоваться тысячи людей. Эти пальцы, единственные в мире, были в черной копировальной мастике, бессильные, послушные, будто не они вызывают к жизни целые миры, и именно в этот миг я понял чудовищность и нелепость всего происшедшего. Эх, одно слово -- криминальный сыск!
Комиссар взял в руки рапорт и стал читать его вслух, далеко отодвинув от глаз, как делают все близорукие люди без очков: