Комиссар помял сигарету в руках, и делал он это так энергично, что я боялся, как бы он не растер табак в пыль.
-- Вот видишь, давно нет никакого Хрюни, -- сказал он.
-- А кто его хоронил? -- упрямо спросил я. -- Это еще надо доказать, что его нет. Зато уже наверняка есть Никодимов.
-- Не факт. Из тайги на своих двоих выйти -- дело нешуточное. Да от людей по возможности скрываясь. Да четыре года нам на глаза не попасться. Это серьезный коленкор. Тут надо мозговать по-настоящему...
Зазвонил телефон. Комиссар ленивым движением поднял трубку.
-- Да. Это я, Елена Сергеевна... Лаврова? Зачем?
-- Да, у меня. Сидим, мозгуем. Вам нечем помочь? Ах, так... Ну что ж, милости просим...
Комиссар положил трубку и объяснил:
-- У Лавровой есть какие-то важные соображения, сейчас она их нам изложит. Слушай, а Лаврова не замужем?
-- Нет, а что?
-- Ничего, это я так просто. Наверное, выйдет замуж, уйдет от нас. Какой муж нашу колготу терпеть станет? Бабы -- и те бастуют время от времени, а они куда как терпеливее мужей. Жалко, конечно.
-- Жалко, -- согласился я. -- Мы уже с ней сработались. Отворилась дверь, и вошла Лаврова, не подозревающая, что мы уже распрощались с ней и даже пожалели об этом.
-- Добрый день, -- сказала она, и я подумал, что Лаврова, здороваясь с комиссаром, никогда не говорит уставного "здравия желаю" -- наверное, ей не позволяло чувство женского достоинства.
-- День добрый, Елена Сергеевна, -- ответил комиссар. -- Слушаем вас.
-- В резолютивной части приговора пишется: преступников подвергнуть заключению в колонии, имущество возвратить потерпевшим, орудия преступления уничтожить или передать в Музей криминалистики. Разговор со Станиславом Павловичем навел меня на мысль посмотреть приговор по делу Лопакова -Баранова.
И там я нашла, в частности, указание -- "...связку ключей и ломик-"фомку" уничтожить". Меня заинтересовала "фомка". Я стала внимательно читать материалы дела и в протоколе обыска на квартире Лопакова нашла запись -- "ломик стальной, зауженный, с расплющенным концом, в торцевой части две давленые короткие молнии". Вот об этом я и хотела вам рассказать.
-- Выводы? Идеи? -- спросил комиссар.
-- Я предлагаю проверить, не являются ли одним и тем же лицом Хрюня-Лопаков и разыскиваемый нами Яков Крест. Комиссар покачал головой.
-- Нет. По-моему, это исключено. А весть вы принесли исключительно важную.
-- Если я заблуждаюсь, то почему же моя весть важная? -- спросила Лаврова.
-- Потому что вы подтвердили нам с Тихоновым другое очень серьезное предположение. А именно: что Яков Крест -- это Данила Никодимов. Как думаешь, Стас?
-- Как вариант -- реально. Особенно если предположить, что еще в колонии, планируя побег, Лопаков рассказал Никодимову о своем талантливом воспитаннике и дал на всякий случай явку на Мельника. Хрюня ведь не знал тогда, что Белаш не станет большим скрипачом...
-- Согласен, -- кивнул комиссар. -- Что собираешься делать?
-- Предъявление Мельнику фотографий обоих, срочное изучение по архивным документам личности Никодимова и сразу же -- выезд в Ленинград.
-- А зачем в Ленинград? -- спросил комиссар.
-- Белаша больше трогать нельзя ни в коем случае. А мне надо узнать, что он там делал, когда по его наводу "чистили" квартиру Полякова.
-- Но ведь у него стопроцентное алиби, -- сказала Лаврова.
-- У подозреваемого алиби, если в момент преступления он находился вместе со мной...
Я сошел с подножки на платформу и сразу почувствовал, что здесь, в Ленинграде, намного теплее. На торцевой стене вокзала ярко светили лампочки электротабло -- 8 часов 27 минут. Разом погасли на мачтах ртутные фонари, и вокзал погрузился в мягкий дымный сумрак, прохладный, фиолетово-синий, с легким запахом угольной гари и еле ощутимым ароматом моря.
Была непривычная для вокзала тишина, не слышно гомона и суеты носильщиков: "Красная стрела" -- деловой поезд, большинство пассажиров с портфелями и маленькими чемоданчиками -- тут носильщикам делать нечего. Устало пыхтел тепловоз, будто успокаивал дыхание после долгого и быстрого пробега, у дверей кабины стоял машинист в накинутой на плечи куртке и не спеша покуривал сигаретку, и во всей его фигуре было спокойное утомление, тихое удовлетворение выполненной нелегкой работой и ожидание скорого заслуженного отдыха. И я почему-то остро позавидовал ему -- нельзя сейчас мне вскарабкаться в широко остекленную рубку, отогнать в сортировочный парк состав, потом крепко попариться в бане, выпить пива и лечь спать, а вечером у этой же платформы дать густой протяжный гудок и помчаться назад в Москву, и с каждой секундой колеса будут оставлять за собой двадцать три метра стального полотна, и хоть вокруг мгла, ночь и снег, дорога намного вперед высвечена мощным лучом прожектора, в котором серебряно сияют рельсы -семьсот километров прямой дороги с одним-единственным поворотом, да и тем известным задолго вперед.
На Московской площади бесшумно плыли истекающие голубым саетом троллейбусы, перемаргивались светофоры, низко гудели зализанные корпуса трамваев "татра". И от неверного, ломающегося зеленовато-синего света утра казалось, будто на деревьях повисли не пушистые пряди инея, а текучие заросли морских водорослей. На Невском проспекте гасли огни витрин.
В подвальчике-пирожковой было пусто и очень чисто. Мне дали чашку бульона, горячих пирожков, крепкий кофе -- подкрепиться надо было авансом на весь день. А будет он, наверное, нелегким. По архивным фотографиям Мельник безоговорочно опознал в Никодимове Якова Креста -- "только больно молодой он здесь"... Глядя на фотографию Хрюни-Лопакова, он неуверенно сказал: "Помнится, был вроде один криворылый, а точно сказать. боюсь"...
Два месяца я ходил по лабиринту, оставляя на стенах засечки, и только теперь мне понемногу становился ясным общий его строй, принцип конструкции. Но общая идея -- это еще не план, и по-прежнему оставалось неизвестно, где надо поставить заслон, чтобы не выскочил на свободу затаившийся в хитросплетениях задолго и внимательно продуманных ходов Минотавр, Я был твердо уверен, что в длинные месяцы и годы совместного сидения в колонии Хрюня и Крест хорошо поняли друг друга и, готовя побег, не просто собирались погулять на свободе -- Белаш был надежным убежищем, твердой гарантией безбедной жизни. Хрюня -- это ведь не Колька Баранов, плакавший когда-то на бульваре от предательства товарища. Он бы взял Белаша за горло мертвой хваткой -- как его взял впоследствии Крест. Во всяком случае, так мне казалось. То, что Белаш принял участие в краже скрипки, у меня не вызывало больше сомнений. Единственно, что оставалось непонятным, -- какова его роль? Только предательство, ставшее стереотипом его поведения во все критические мгновения жизни? Или прямое участие в похищении?