Мельник, правда, категорически отказывается от знакомства с Белашом. Но я верил в его искренность, а объективной стороне его показаний не доверял. Они могли быть знакомы, так сказать, односторонне. Поэтому я и приехал в Ленинград. И еще потому, что мне надо было выяснить поглубже личность Данилы Спиридоновича Никодимова.
Кроме инспектора Леонидова, в Ленинградском уголовном розыске я никого не знал, но ребята встретили меня радушно и весело, и произошло наше знакомство как-то необычайно легко и естественно -- вот так же Буратино узнали и приняли за своего куклы из театра Карабаса.
-- Так что говорят люди? -- спросил я Леонидова, который по нашему следственному поручению проверял маршрут Белаша.
-- Железно подтверждают. Ни одной осечки. В консерватории, в театре, у приятелей по фамилии Медведевы и у профессора Преображенского. Я даже девушку допросил, ту, что на улице Громова проживает. Все их показания сходятся тютелька в тютельку.
Я достал блокнот с записями, посмотрел в нем необходимые заметки и на всякий случай спросил:
-- У кого он был вечером накануне кражи?
-- У Преображенского. Профессор с супругой подтвердили, что он сидел у них весь вечер, потом по телефону вызвал такси и поехал к себе в гостиницу. Дежурная по этажу сообщила, что Белаш пришел не очень поздно и попросил разбудить его в восемь часов -- об этом есть запись в их книге.
-- После этого он мог выйти на улицу незаметно для дежурной? Есть там еще какой-нибудь выход? Леонидов задумался:
-- Мне кажется, что по боковой лестнице можно, минуя дежурную, выйти в ресторан на первом этаже, а там есть проход к парадному. А что?
-- А то, что если он сразу вышел на улицу и поехал на аэродром, то через полтора часа он уже был в Москве, на площади Маяковского.
-- Не согласен, -- возразил Леонидов. -- Я уже думал об этом и считаю, что теоретически такой маршрут возможен. Но только до Москвы. А вот оттуда он вернуться к восьми часам утра в свой номер не мог.
-- Почему?
-- А ты сам посчитай. Допустим, он принимал участие в самой краже...
-- Я это уже допустил.
-- По твоим словам, вышли они из квартиры около половины первого ночи...
-- Это по словам Мельника. Но допустим.
-- Добираться обратно он может тремя видами транспорта: самолет, автомобиль и поезд.
-- Точно. И что?
-- Самолет отпадает. Первый рейс на Ленинград в 7.45 -- никак не может он успеть к восьми в номер.
-- Резонно. Автомобиль?
-- Не может. Вот сводка погоды: заморозки до 11 градусов, на почве гололед, туман, высота волны -- 1 метр...
-- Ну, это у вас здесь ленинградские штучки -- высота волны! Не по волнам же он ехать собирался. Леонидов невозмутимо ответил:
-- По гололеду тоже не сильно разгонишься. Ты же ведь сам шофер, знаешь небось -- в среднем больше семидесяти по такой погоде не дашь. Так что понадобилось бы ему не меньше десяти часов, и опять же к восьми утра он не попадает в гостиницу. Автомобиль -- долой!
-- А поезда?
-- Тоже не получается. В час пять отходит из Москвы экспресс "Арктика", но в Ленинграде он только в половине десятого. Есть еще несколько московских поездов, но они все или уходят раньше, чем он мог попасть в Москву, или приходят в Ленинград позже восьми.
-- Ну что же, -- развел я руками. -- Значит, его функции ограничились подводом на квартиру Полякова. А поездка в Ленинград была демонстрацией подчеркнутого алиби. Теперь второй вопрос -- дело Никодимова...
-- Тут вот что... -- Леонидов даже зажмурился в ожидании эффекта подготовленного им сюрприза. -- Нашел я одного человека...
-- Что за человек?
-- Он во время войны служил в ОБХСС...
Федор Петрович Долгов, каменного вида старик, говорил тягучим утробным голосом, и когда он смотрел тебе в лицо пронзительными серо-зелеными глазами, разрисованными красными склеротическими жилками, возникало ощущение, что он гипнотизирует тяжелым рокочущим голосом и вязкой неподвижностью сердитых глаз, и памятниковой громоздкостью фигуры.
-- Я ведь из породы добросовестных неудачников, -- объяснял он мне. -Даже до полковничьей папахи не дослужился. А может, оно и правильно, потому как я в милицию тоже случайно попал, Я ведь войну командиром особого водолазного отряда начинал...
Лицо у Долгова было опухшее, покрытое сетью бурых и багровых трещин-сосудов, и неистовый блеск стеклянных глаз пугал меня. Его жена -грузная седая женщина с огромным пучком седых серых волос говорила низким голосом:
-- Федя, не волнуйся. У тебя криз будет снова. Лучше угощай товарищей...
На стене в раме висело много фотографий. Бравый матрос с надписью на ленточке бескозырки "Марат", он и высокая девушка с шапкой пушистых светлых волос, группа морских командиров с нашивками на рукаве и пилотках. В середине грамота о награждении орденом Красного Знамени младшего лейтенанта Долгова Александра Федоровича (посмертно). Фотография Федора Долгова в парадном милицейском мундире при всех орденах и медалях у развернутого знамени ленинградской милиции -- здесь у него уже лицо раздуто, покрыто уродливой сеткой трещин и неестественно выпучены стеклянные глаза.
-- Затопили в канале баржу с мукой, я сам пошел ее осматривать -каждый грамм муки был на учете. А тут "мессера" налетели, пока я, значит, под водой был. Ну и -- шарах! -- прямое попадание в водолазный бот. Естественно, будь я чуть слабже организмом, так бы в трюме на барже и остался. Но вот нет, не дождались, гадюки, выполз. Хотя, ясное дело, у меня все это, -- провел он ладонью по лицу, -- сотворилось. Полгода в госпитале, и списывают меня с флота под чистую. Нарушение кровоснабжения, говорят мне. Делать нечего, пошел я в милицию -- не на складах же пастись. А тут как раз это дело подоспело, и меня подключили для получения опыта.