— Мне следовало бы приказать убить тебя, — сказал он.
— Да.
— Революция пожирает своих детей. Но если она уничтожит и тебя, то у меня больше не останется ни одного друга.
— Да.
— Я не хочу тебя убивать.
Последовало продолжительное молчание; Бранд по-прежнему стоял на коленях и ждал.
— Королева хочет, — сказал затем Струэнсе, — как можно скорее вернуться в Копенгаген. Никто из нас не питает особых надежд, но она хочет вернуться. Королева этого желает. У меня нет других желаний. Ты поедешь с нами?
Бранд не ответил.
— Вокруг нас сделалось так тихо, — продолжал Струэнсе. — Ты можешь покинуть нас, если захочешь. Ты можешь поехать к… Гульбергу. И Рантцау. И я не буду тебя осуждать.
Бранд ничего не ответил, но разразился рыданиями.
— Это распутье, — сказал Струэнсе. — Распутье, как обычно говорят. Как ты поступишь?
Воцарилось очень долгое молчание, потом Бранд медленно поднялся.
— Я последую за тобой, — сказал он.
— Спасибо. Возьми с собой флейту. И поиграй нам в карете.
Прежде чем следующим вечером разойтись по экипажам, они собрались для краткой беседы, за чаем, в дальней гостиной.
Они разожгли камин, но свечей не зажигали. Они были готовы к поездке. Король Кристиан VII, королева Каролина Матильда, Эневольд Бранд и Струэнсе.
Свет исходил только от камина.
— Если бы нам довелось прожить вторую жизнь, — спросил, наконец, Струэнсе, — если бы нам дали новую жизнь, новую возможность, кем бы мы тогда хотели быть?
— Художником-витражистом, — сказала королева. — В каком-нибудь соборе в Англии.
— Актером, — ответил Бранд.
— Человеком, который засевает поле, — сказал король.
Потом воцарилась тишина.
— А ты? — спросила королева Струэнсе, — кем хочешь быть ты?
Он долго всматривался в лица своих друзей в этот последний вечер в Хиршхольме, потом встал и сказал:
— Врачом.
И затем:
— Карета подана.
В ту же ночь они уехали в Копенгаген.
Они сидели вчетвером в одной карете: король, королева, Бранд и Струэнсе.
Остальные должны были последовать за ними позже.
Карета, словно силуэт в ночи.
Бранд играл на своей флейте, очень тихо и мягко, то ли траурную мелодию, то ли жалобную песнь, или — для одного из них — хвалебную песнь Владычице Вселенной.
Часть 5
МАСКАРАД
Глава 14
Последняя трапеза
1
Теперь Гульберг видел это все более отчетливо. Водовороты этой реки теперь поддавались толкованию.
Ему пригодился опыт анализа «Потерянного Рая» Мильтона. Это научило его толковать образы и, вместе с тем, подходить к ним критически. Образ факела, распространяющего черную тьму, представление Струэнсе о болезни Кристиана, этот образ можно было, primo: отбросить, поскольку в нем не хватало логики, но secundo: принять как образ просвещения.
Он пишет, что такой взгляд на метафору выдает разницу между поэтом и политиком. Поэт создает ошибочный образ, сам того не подозревая. А политик смотрит в корень и открывает неожиданную для поэта сферу применения образа.
В результате политик становится помощником и благодетелем поэта.
Поэтому черный свет от факела можно было рассматривать как образ врагов чистоты, говоривших о просвещении, говоривших о свете, но создававших тьму.
Из недостатка логики создается, таким образом, критика недостатка логики. Грязь жизни — из мечты о свете. Так он и истолковывал этот образ.
Он мог привести примеры из собственного опыта.
То, что греховная зараза была способна поразить и его самого, он уже знал. Это была зараза похоти. Его вывод: быть может, черным факелом являлась маленькая английская шлюха.
В Академии Сорё Гульберг преподавал историю скандинавских стран. Он делал это с большим удовольствием. Он рассматривал иноземное влияние при дворе как болезнь, презирал французский язык, которым сам владел в совершенстве, и мечтал, что когда-нибудь сделается объектом жизнеописания. Оно будет называться «Время Гульберга» и начинаться формулой, заимствованной из исландских саг.
«Гульбергом звался тот человек». Так должно было звучать первое предложение.
Объяснялось это тем, что вступительные слова должны были задать тон. Им предстояло рассказать о человеке, завоевавшем свою славу. Но он возвысился не благодаря захвату чужой славы, как в исландских сагах. А благодаря тому, что защищал славу героев, героев великих. Того, кто был избранником Божьим, он считал героем, одним из великих. Даже если его облик и был невзрачным.