Чуть позже главный из «орлов» и сам Лукманов прошли в неприятного вида здание в одной из больниц.
— Туда не положено! — гаркнул на них вахтер. И тут же он угодливо заулыбался, будто неожиданно увидел высокое начальство с широкими лампасами и большими звездами на погонах. Вахтер вытянулся в струнку, словно готовясь рапортовать: «В подчиненном мне морге все в порядке, все трупы на месте, ни один не ожил, служу Российской Федерации, та-арищ генерал!..»
— Хорош, голубчик, расслабься. Лучше узнай-ка ты мне, кто тут может показать один ва-ажный такой трупчик, — попросил Лукманов, с ухмылкой наблюдая за суетливыми действиями вахтера.
Патологоанатом нашелся быстро, его поведение оказалось таким же, как и у вахтера.
— А покажите-ка нам жертву бомжей, господина Пенн Юна. — Слова Лукманова прозвучали скорее как приказ.
— Слушаюсь, — хрипло проговорил патологоанатом.
В морге было холодно и мерзко. Труп представителя
фонда — почти что черный — был выложен на стол, патологоанатома удалили в сторонку — чтобы не путался под ногами.
— Знаешь что, голубчик, — обратился Лукманов к светлоглазому, у которого уже начались легкие позывы к тошноте, — вот как хочешь, а это — никакая не кислота!
— И что тогда?
Лукманов еще раз внимательно склонился над трупом.
— Скажи-ка, что ты слышал о событиях в Республике Констанца? — спросил шеф С.В.А .Москвы, подняв на него глаза.
— Ну, ээ… а при чем тут это, Василий Сергеевич?
— Я не просил тебя переспрашивать, голубчик! Я задал вопрос — что тебе известно о событиях в Констанце двадцать лет назад?
—– Ну, революция там была, — вспомнил светлоглазый. — Диктатора свергли. Да, он обладал особым даром…
— … И вообще был не совсем человек, — закончил за него Лукманов. — И это все, что тебе известно? При том, что один из питерских — вечная ему память! — в то время был там? Хор-роши! Ну, ладно, я тебя не виню. Так вот, при том диктаторе в Запределье Констанцы возникло очень много милых и забавных зверушек. Вроде бы, их сейчас переловили тамошние… сам знаешь кто. Только я в это не верю — они там все молодые да ранние, нашим оппонентам пришлось заново строить всю свою организацию. Но я не к тому. Среди милых зверушек имелись и очень любопытные. Мне в свое время даже довелось видеть ожоги, которые возникают после знакомства с ними. С этим, знаешь ли, не живут, а если и живут, то очень плохо. И всяко недолго. Так вот, сдается мне, у господина Пенн Юна точно такие же ожоги.
— И что это означает?
— Хотел бы я знать! Видишь ли, мне немного знакомо то, что называется миром Запределья. И скажу вот что — этих милых тварей не водится ни у вас в Питере, ни в Москве, ни в Прибалтике, ни в Украине. Гарантированно. А в Констанце их изничтожили наши оппоненты. Значит, кто-то их завез. Или в Констанце добили не всех, или они — из естественных мест обитания, из Нового Света. Завезли, а теперь применили.
— Неужели О.С.Б.? — последнее слово светлоглазый произнес, едва ли не страдальчески сморщившись.
— Не думаю, что это почерк наших друзей. Склепова я мог бы списать и на них. Хотя его было бы проще списать вообще, зарвался парниша. А вот этого — вряд ли. Ты же помнишь, как они действовали год назад? Заставили здешних идиотов перебить друг друга. Излюбленный метод господ сотрудников О.С.Б. А здесь — не то. Ладно, голубчик, тут без поллитры не обойдешься.
С этими словами Лукманов достал из сумки «поллитру» — объемистую флягу с горилкой. Закуска — бутерброды — были разложены прямо на столике, около руки покойного.
— Ну что, за упокой мистера Юна! Мне его жаль — такую карьеру сделать при всех собаках, которые на него навесили! Сложись обстоятельства по-другому — быть бы ему вторым доктором Менгеле. Ан не сложилось! — тон Лукманова стал почти веселым. Возможно, в лице Пенн Юна было устранено некое препятствие, известное лишь главе московского отделения С.В.А . да нескольким его доверенным лицам. Светлоглазый в их число не входил, а задавать лишние вопросы было опасно.
Лукманов сделал объемистый глоток, передал флягу светлоглазому, который со страдальческой миной поднес горилку ко рту.
— Ты выдохни, голубчик, легче пойдет, — ухмыльнулся Лукманов, проглотив бутерброд.
Светлоглазый так и поступил.
Горло обжег жидкий огонь, он закашлялся, отвернулся, при этом его взгляд упал на бутерброды, на покойника, на то, что сотворила «кислота». Всего этого оказалось достаточно.
— Слабенькие вы, однако, — хмыкнул Лукманов, видя его страдания и ничем не желая их облегчить. — То ли дело прежде, богатыри были! Взять, к примеру, Сержа. Тоже уже не с нами, ну да ладно. Ты на свежий воздух выйди, я лучше с доктором-опослялогом выпью, он меня поймет. Иди-ка сюда, — подозвал он патологоанатома.