Выйдя чуть из-за спины, позволяя своему телу оказаться в лучах одиноко светящегося фонаря, она добивается того, чтобы его взгляд недоуменно, а после и восхищенно застыл на ее обнаженном и желанном любым нормальным низшим теле. Впрочем, кроме заинтересованного и не стесняющегося смотреть взгляда, она никакой реакции не добилась. А, нет, добилась - в штанах у хумана явственно стало тесно. Несколько секунд она всерьез подумала над тем, чтобы свернуть шею наглецу прямо здесь, оставив тело тем, кто отыщет его по рассвету, а самой забрать свое знание, но что-то ее остановило. То ли понимание, что ей придется искать нужные ей ключи к пониманию работы мира и дальше, то ли опаска встревожить-таки какие-то сигнальные чары, настроенные не на проникновение чужака, так на смерть внутри защищенного пространства, то ли просто лень.
Не говоря ни слова, она шагает вперед, двигаясь с грацией не хищного зверя, но отлаженного боевого механизма. Верховная Ловчая прекрасно осознавала, что ей далеко в искусстве соблазнять до той же первой Дипломатки всея дома, которая умение превращать самцов в пускающих слюни дегенератов оттачивала точно так же, как сама Фаяссаш оттачивала боевое мастерство. Но точно так же она понимала и то, что это "далеко" будет очевидным только по меркам элиты ее народа, а уж на простого самца людской крови ее умений хватало с запасом, даже не пожелай она особо стараться.
Собственно, то как он неотрывно стал следить за каждым ее движением, за каждым шагом, прикипая взглядом к размывающейся в едва разгоняемой фонарем ночи черноте изящного и смертоносного тела, говорило лучше всяких самовосхвалений. Фаяссаш прошлась влево, потом вправо, не столько пытаясь завлекательно танцевать, - она же не какая-то попавшаяся мастерам разума сопливая младшая, - сколько притягивая взгляд, намеренно заставляя выйти из равновесия. И, когда возбуждение в ее цели заставило его расфокусировать взгляд, она оказалась сначала сбоку, а после и за его спиной, чуть толкнув самца, чтобы оказаться между ним и деревом.
Он так и не сказал ни слова, только удивленно хекнул, а потом застонал, когда антрацитовая ладонь оказалась в его штанах, сразу находя тот рычаг, каким можно управлять любым мужчиной, будь он хоть сто раз гордым и считающим себя несломимым. Она двигает жестко, спешно, уверенно, сжимая почти до боли, буквально вынуждая, безальтернативно заставляя хумана бессильно и позорно спустить семя в так и не снятые ею штаны. Он пробует открыть рот, сказать хоть что-то, но она отклоняет его голову назад, открывая беззащитное горло, а после запечатывает ему рот требовательным поцелуем, захватывая над тем поцелуем власть, штурмуя своим языком его хумановский рот, про себя отметив на диво приятный запах и вкус ее жертвы. Если бы на нее из того рта дохнул запах тухлятины и не чищенных зубов, она не постеснялась бы сомкнуть зубы и оторвать язык и губы просто из презрения к нечистоплотным низшим.
С особо громким приглушенным стоном мужчину все же настигает закономерный и тщательно вызываемый ловчей позорный итог, его таз дергается вперед, а ладошка темной эльфийки сжимается особенно сильно, чувствуя, как с каждым пульсом людского отростка ее кожу и его белье пачкают потоки семени. Унизительно в достаточной мере, чтобы дать привыкнуть к унижению и полюбить его, как нечто приятное - все в классике воспитания постельных игрушек, если есть настроение играть с ними и нет доступа к магии разума.
Достав руку из штанов покоренной и униженной жертвы, она неспешно и столь же показательно красуясь подошла к нужной ветке, чутьем осязая, как хуман пялится на ее ягодицы и спину, чтобы сорвать нужное ей яблоко, держа его в перепачканной людской страстью ладони. Первый же укус напоминает нырок в глубину самой темной пучины, взлет к самым вершинам наземных небес, в само сияние гневно слепящего глаза Солнца. Знание, понимание чего-то большего, чем просто слова и образы смыслов, входит в нее сплошным потоком и невольно у Фаяссаш возникает ощущение, будто входят в нее не только знания, но и чей-то долбящий ее истекающее влагой лоно член, отчего воспринимать знание становиться даже легче, чем до этого.
Финал постижения приходит вместе с очередным экстазом, она слышит собственный рычащий и шипящий, словно разъяренная змея, стон и окончательно расслабляет тело, упираясь лицом в травяной покров. Не сразу, но Ловчая осознает, что полулежит на траве под тем самым деревом, где и вкусила снятый с дерева плод. Ее лицо упирается щекой в траву, колени подогнуты под живот, а ягодицы выставлены вверх, как и лоно, и ее прямо сейчас нагло трахает тот самый униженный ею хуман, какого она заставила спустить в портки. Весьма неплохо трахает, скажем честно: попади он ей в игрушки, и тренировать его в этом направлении точно не пришлось бы, случись у нее приступ извращенности и позволь она хуману взять себя не языком, а подобно нормальному любовнику.