Это занятие увлекло ее непозволительно и непростительно сильно, настолько полно, что она, опытная и веками оттачивающая мастерство ловчая, пропустила момент, когда мимо нее проходила какая-то смеющаяся компания. Трое женщин, одна их которых была зверолюдкой с кошачьими ушами, а вторая имела примесь извечной темной крови, а также трое мужчин. Вот только если первому из них досталось сразу две людские потаскухи, то идущий последним шел один, весь задумчивый и размышляющий о чем-то своем. Он немного отстал от своих приятелей, слишком погрузившись в свои размышления, а потом еще и поскользнулся, чуть-чуть проехав ногой по покрытым мхом камням идущей через ночной сад дорожки.
И стоило же ему споткнуться именно здесь, невольно мотнув головой и тем самым бросив взгляд в ее сторону, как раз туда, где предавалась наслаждению почти достигнувшая разрядки Фаяссаш! Он не заметил именно ее, глаза хумана просто не приспособлены оказались к тому, чтобы сразу углядеть столь божественно прекрасную картину, как ее обнаженное и полное страсти тело, скрытое в полотне ночной темноты. Это так, но все же он разглядел движение и, если дать ему время, то он просто шагнет поближе и все равно заметит ее, а темная совсем не хотела, чтобы ее нашли или чтобы о ее здесь присутствии хотя бы знали.
Повинуясь новообретенному чувству, умению знать она метнулась вперед, быстро и стремительно, как могла только истинная дочь Подземелья, посвятившая свою жизнь искусству войны, тишины и отнятия жизни. Мужчина, высокий, русовласый, подтянутый и жилистый, с чертами характерными для северного племени наземников, но размытыми, будто северянином или северянкой была максимум его бабка или дед, не успел даже пикнуть, как оказался скручен в мягкий и спокойный захват, лишающий даже возможности закричать. Мигом спустя его уста уже запечатало требовательным и жестким поцелуем, до боли прикусившим язык и губы, чтобы в поцелуе появился добавляющий перчинки медный привкус крови.
Еще одно слитное движение, и они оба падают на землю, Фаяссаш намеренно позволяет ему оказаться сверху и чуть сбоку, гася звук падения и еще сильнее сжимая хумана хваткой ног и рук. В несколько секунд стянув с него нижнюю одежду, она прижимается промежностью к его члену, не спеша позволить войти хотя бы немного, начиная тереться о него движениями таза. Мерными, ритмичными и завораживающе приятными, не позволяя проникнуть внутрь, но заставляя истово желать этого проникновения. Именно так, как этот хуман всегда хотел, всегда желал и при этом не позволял себе принять эту слабость, воплотить ее в реальность, потому что обязан быть сильным и властным.
Увы, но не с ней, ей плевать на то, что он жестокий и всегда властный предводитель крупной кампании наемных клинков, годами упивающийся кровью на клинке и златом, какое даст клинок - это знание, получившее стремительно развитие, взявшее новую планку, пришло к ней с тем же приятным и вызывающим блаженное желание чувством, что и предыдущие. Теперь она не только видит чужие желания, часто постыдные, иногда скрываемые даже от самих себя. С этого момента ей подвластно и некое знание о том, чью страсть она видит, как и понимание причины возникновения этой страсти.
В некотором роде он есть жалкая хуманская пародия и попытка подражания ей самой - тоже существо войны и боя, тоже мало приспособленное к жизни праздной, если эта праздность не есть лишь кратким периодом перед очередной кровавой задачей. Да, сама Фаяссаш давно освоила искусство интриги и политического маневрирования, без этого не стать Верховной Ловчей, но он не смог, так и застыв на той ступеньке, какую она давно превзошла. В некотором роде это было даже символично - она брала его, брала над ним власть и забирала эту власть у него, а то, что он сам этого желал, сам позволял ей это, только добавляло сладкого привкуса иронии и насмешки, дополняющей унизительную для человека поэму его падения.
Эльфийка трется о него, балансирует на той грани за которой любое неожиданное движение, его или ее, впустит смазанный ее же соками людской отросток в ее сладкую пещеру, сочащуюся желанием и наслаждением, обещанием еще большего, если только сможешь это большее взять. Ему казалось, что он может, ему казалось, что если не это, то следующее движение прекратит эту мучительно приятную игру и даст ворваться в нутро незримой ночной тени, что скрутила его и теперь играет с ним в такую желанную втайне игру. Но только кажется, кажется раз за разом, чтобы вновь и вновь обмануть, а следом обмануться.