"А ведь его даже тренировать не пришлось, хотя многих рабов та же Мелиссара довольно долго приучивала к этому вкусу, причем остасывала им отнюдь не она, как не она потом целовала." - Подумалось Фаяссаш, которая даже не стала выслушивать лепет этого недоросля, шагая внутрь здания сквозь широко открытую дверь и прикрывая глаза от слишком яркого света.
Второй компонент ее знания уже был в работе: ее абсолютная уместность была активна еще несколько тактов после минета, если она в это время не пыталась кого-то атаковать или ударить. Увы, но и просто так убить мешающую ей главу враждебного Дома, например, а потом скрыться в неуязвимости тоже не выйдет. После боя или пролития крови ее знание неприменимо, требуется из этого боя выйти, дать ставшему податливой глиной в ее руках мирозданию немного остыть.
Оглядывая окружающий ее громадный зал, толпу пестро одетых представителей абсолютно всех рас, Фаяссаш с победной усмешкой подумала, что здесь ее сила не угаснет вообще никогда, пока эта толпа не рассосется - всегда найдется тот или та, из кого можно будет выкачать еще немного уместности присутствия. А значит, время собрать побольше тайных знаний у нее еще есть, главное, как подобает ловчей, быть терпеливой и неустанной в своем преследовании. С этими мыслями она и сделала первый шаг вперед, даже глаза начали видеть просто прекрасно, словно свет от освещающих амулетов магическим образом подстроился к ее темнозрению.
Шагая мимо абсолютно прозрачных, словно сделанных из стекла коробок, внутри которых сидели на обитых бархатом подушках две людские давалки, залитые семенем с ног до головы, а также светлая эльфийка, вероятно, только-только там оказавшаяся и с голодной жадностью кидающаяся на каждый из просунутых сквозь специальные отверстия член, Фаяссаш только улыбнулась, не сдерживая презрение во взгляде. Это же кем надо быть, чтобы, забыв о гордости, сидеть там, на бархатной подушке, лишь перевязав волосы алой лентой и на глазах у всех желающих это видеть сосать, словно тупая, тупая, тупая, людская давалка с громадным выменем и мокрой щелкой? Воистину, нет того позора, на какой светлые тюфяки не пойдут в своем несовершенстве и манерной, слюнявой бесхребетности!
Фаяссаш бродила по залам и коридорам этого строения, превращенного в, наверное, самую масштабную оргию, какую она только видела за свою долгую-долгую жизнь. Уж в самую разнообразную точно, потому что слишком много здесь было тех, кто в иной ситуации был бы откровенно непримиримым врагом друг другу. Да и все эти давалки из хуманок... она не готова была в том поклясться на алтаре Хранителя Клятв, но вон та выкрашенная в белый и с разрисованным лицом шутовка походила на одну весьма известную тварь из рядов солнцепоклонников, да и не она одна была здесь такая... узнаваемая.
Фаяссаш едва удержала под контролем свой собственный шок, когда заметила среди мелькающих лиц и иных, преимущественно не слишком одетых, частей тела очень даже знакомое лицо, столь же черное, как и ее собственное. Знаете ли, трудно не узнать матриарха собственного дома, пусть она в этот момент одета не в излюбленные одежды, а в весьма консервативное платье по человеческой моде, закрывающее и ноги, и живот, и даже колени, оставляя открытым взору только шею и весьма глубокий вырез, позволяющий вывалиться наружу явно выросшей и без того не маленькой груди. Сложенные в изощренную и тугую прическу волосы были стянуты на затылке и укреплены парой инкрустированных драгоценными камнями гребней, мочки ушей оказались украшены парой неброских сережек, по одной сияющей едва заметным белым светом жемчужине в каждой, создавая завершенный и при этом взывающий к естеству и страсти ничуть не слабее, чем с обычной одеждой матриарха, образ.