Сорвавшись на крик и не удержав стон, Гиралинра чувствует, как из нее словно выходит нечто, вместе с криком, вместе с хлынувшим вдоль по телу жаром в животе, достигая кульминации, высшей точки и чего-то еще за ней. Тесно прижимая трясущиеся ножки друг к другу, она с ужасом чувствует, как ее белье промокает от хлынувшего из нее вместе с удовольствием наслаждения. Мучительный стыд и все еще не прошедший жар, новые легкие касания пальцев и следом осторожный, мягкий поцелуй губами в ее невозможно твердый сосок, и она испытывает это же самое тайное чувство еще раз, только более резко, внезапно, еще более мучительно приятно и плавно, понемногу сходящее на нет, когда жар сменяется блаженной прохладой, ощущением скользящего по враз вспотевшему телу ветерка.
Устало выдохнув и растянувшись на скрипящей от натуги хрупкой лавочке, она смотрит на улыбающегося своей обаятельной улыбкой сира Селмара и улыбается в ответ. В этот миг ей кажется, что она готова сделать для него все-все, что только попросит, просто чтобы отблагодарить за его чудесные касания, что заставили ее испытать это новое, никогда ранее невиданное блаженство. Такое блаженство, какое не описывали в книгах и не рассказывали за ужином, какое нужно было испытать самой. Не задумавшись даже на несколько секунд, она сразу же и предложила сделать столь же приятно уже ему, пусть только объяснит, как нужно касаться пальчиками и целовать губами.
- А т-так точно в-все делают? – В последний миг ей, уже готовой и согласной, все равно было немного стыдно и непристойно от своего положения.
- Конечно же, мой изумруд, конечно же делают. - Успокоил ее сир Селмар, проводя ладонью вдоль затянутой в белоснежный чулок ножки.
Она уже стянула и выбросила испортившуюся от той влажной и окутывающей каждую частицу ее тела страсти ткань трусиков, оставшись лишь в платье, чулках да подвязках, а сейчас и вовсе раскрылась ему вся. Они зашли в еще одну уединенную комнату, где она легла спиной прямо на крепкий дубовый стол, широко раздвигая обтянутыми чулками ноги, открывая, - так стыдно, - всю влажную ее девочку, задирая платье вверх, позволяя смотреть на себя, трогать и ласкать, как это принято в высшем обществе на званых вечерах. Она понимала, что не имеет никаких причин стыд испытывать, но все равно стыдилась, стыдилась того, как мокрела и не переставала, как неимоверно и отчаянно желала новой вспышки того блаженного жара и уносящего к небесам ветра, как хотела снова сжаться всей душой в тугой комок ниже живота и взорваться в пламенной феерии.
Он казался таким крохотным на фоне нее, когда гладил покрытые чулками ноги, каждую выпирающую сквозь тончайшие нити мышцу, как касался ее грудей, ее прелестных изумрудов, как он их называл, ее плеч, ее лица и шеи, едва не вынудив ее взорваться и застонать снова. Гиралинра почти плача попросила не мучить ее ожиданием, не терзать ласками, что почти приносили желанное, но останавливались в каждый последний миг. И он, он, он! Ее несравненный, благородный, прекрасный сир Селмар лишь кивнул и в одно движение вошел в нее. Она почти ничего не ощутила, ей на миг показалось, что он просто слишком мал для нее, но эта мысль ушла и была забыта раньше, чем обдумана. Она мало что ощутила, то была правда, но само осознание того, что сир Селмар теперь в ней, само это понимание будто прорвало в ней плотину.
- О, боги, йо, божечки, ой, ой, ой, ой, я не могу, мне уже, ужееееееее!!! - Ей самой показалось, что это уже не ее голос, а какой-то рычащий вопль дикого зверя, первобытной дикарской ярости, с каким она выгнулась, едва не раздавив охнувшего от неожиданности партнера между своих мускулистых, то есть, изящных и женственных, восхитительно нежных ножек.
Сам же тяжело дышащий мужчина лишь снова погладил ее изумруды, вдруг резко и уже не ласково, а требовательно и грубо сжав оба вторых ока, раз, второй, третий, словно бы сыграв простейшую мелодию в касаниях. Не ожидавшую такой перемены и такой грубости Гиралинру снова выгнуло в удовольствии. Это удовольствие было иным, не таким рвущим душу в трепетном ликовании, а будто бы мягким потоком меда окутывающим, заставляющим чувствовать себя попавшей в этот мед мухой, неспособной даже пошевелиться, но при этом непрерывно горящую внизу живота, непрестанно истекающую из лона, закатывающей глаза в искреннем наслаждении.